— Слушай, «сиятельство», — я выделил это слово так, чтобы оно прозвучало как оскорбление. — Если у тебя проблемы со зрением из-за слишком туго затянутого воротника, то я поясню: я стою в очереди на подачу документов. Так что прикрой рот, пока в него муха не залетела. Воздух здесь и так несвежий.
Толпа вокруг притихла. Мажор явно не привык, чтобы «челядь» открывала рот, не спросив разрешения. Его лицо из бледного стало пунцовым, а кулаки сжались.
— Ты хоть понимаешь, с кем говоришь, деревенщина? — процедил он, делая шаг ко мне. — Я — наследник дома Виллер, и мой отец…
— Да мне плевать, хоть сын морского дьявола, — перебил я его, даже не шелохнувшись. — Твой отец здесь не стоит, а ты — просто шум на заднем фоне моего дня. Если хочешь подраться — давай. Но учти, я два года таскал мешки с рыбой, которые весили больше, чем ты и твои дружки вместе взятые. Хочешь проверить, как быстро я выбью из тебя эту спесь?
Я сделал встречный шаг, сокращая дистанцию. Я не мямлил, не дрожал и не искал защиты. Я просто смотрел ему прямо в глаза, готовый в любой момент прописать ему в челюсть так, как учил отец — быстро, жестко и без предупреждения.
Парень замялся. В моих глазах он не увидел того привычного страха, на котором привык паразитировать.
Мажор из дома Виллер открыл было рот, чтобы выплюнуть очередное проклятие, но его прервал резкий, пронзительный гул. Стальные тросы над нашими головами натянулись, вибрируя, и двери фуникулера со скрежетом разошлись в стороны.
— Тебе повезло, падаль, — прошипел он, поправляя воротник и стараясь сохранить остатки достоинства. — В Академии не будет очереди, чтобы спрятаться. Там я выдавлю из тебя эту наглость вместе с кишками.
— Жду не дождусь, — бросил я ему в спину. — Постарайся только дожить до конца подъема, а то от страха еще сознание потеряешь.
Он дернулся, но дружки уже тянули его внутрь кабины.
Я остался стоять в очереди, которая наконец-то пришла в движение. Глядя по сторонам, я начал понимать масштаб того, во что ввязался. Это был настоящий парад контрастов. Прямо передо мной стоял парень, судя по виду — из какой-то степной провинции: в грубой кожаной жилетке, с обветренным лицом и огромным двуручником, завернутым в шкуры. Чуть поодаль кучковались аристократы. От них веяло не просто пафосом, а какой-то ледяной уверенностью в своем праве на этот мир. Они не шли — они шествовали, едва касаясь ботинками грязной плитки, а их слуги тащили за ними сундуки, которые весили, наверное, как годовая добыча нашей деревни.
Но были и такие, как я. Простые ребята, чьи кулаки были сбиты в кровь о тренировочные столбы, а глаза горели голодным блеском. Мы были здесь лишними на этом празднике шелка и золота, но именно мы делали эту очередь живой.
Наконец, я зашел в кабину. Она была просторной, с панорамными окнами, но внутри уже было тесно. Я притерся в углу, стараясь не задевать ничьи накрахмаленные рукава, как вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд.
— Красиво ты его приложил, — раздался голос, в котором было столько пафоса и мощи, что я невольно огляделся в поисках оркестра. — У Виллера морда стала такого цвета, будто он тухлую устрицу проглотил. Обожаю такое зрелище!
Я обернулся. Напротив меня, развалившись на узкой скамье так, будто это был трон императора, сидел высокий тип. Выглядел он... странно. Черные как уголь волосы дерзко выбивались из-под полей черной ковбойской шляпы, а ярко-красный плащ до самых щиколоток ярким пятном выделялся на фоне серой кабины. На поясе у него висел старый револьвер на шесть пуль — музейный экспонат, не иначе.
Он не просто сидел, он транслировал уверенность в каждом жесте. Его голос гремел, отражаясь от стальных стенок, — в нем слышалась та же безумная энергия, с которой обрушивается на берег штормовая волна.
— Он сам напросился, — ответил я, стараясь не выказать удивления. — Не люблю, когда мне указывают, где стоять.
Парень резко выпрямился, и в его глазах блеснул огонь, который мог бы разжечь костер в проливной дождь. Он широко улыбнулся, обнажив идеально белые зубы.
— Справедливо! Слышишь, как поют тросы под нами? Это гимн великих свершений, парень! — он резко вскинул руку вверх, указывая в потолок кабины. — В этом змеином логове, которое называют Академией, нам явно не помешают те, чьи сердца не покрыты накрахмаленным шелком!
Он на мгновение замолчал, поправил шляпу и посмотрел на меня с таким видом, будто я — его верный соратник в битве за судьбу вселенной.
— Моё имя — Леголас! — провозгласил он так громко, что пара аристократов в углу испуганно вздрогнули. — И запомни его, Сати, ибо оно еще прогремит над этими горами!
Я нахмурился, переваривая услышанное. — Леголас? Серьезно? На твоей нашивке на сумке написано «Колин».