— Прошу вас, мисс Гамильтон, — поверьте, у меня нет никакого желания быть дерзким с вами, — тихо произнес он с такой искренностью, что Флер против воли задержалась, чтобы выслушать его до конца. — Я знаком с Каревым некоторое время и видел графа в привычной для него обстановке, там, в России. Я знаю о нем то, чего не знаете вы, и боюсь, он вас в это не посвятил.
— Я уже не ребенок, мистер Джером, не зеленая девчонка.
— Я знаю это, мадемуазель. И я ваш большой поклонник. Я знаю также, что по уму и прозорливости вы не уступите ни одному мужчине. Но Карев пользуется дурной репутацией в Санкт-Петербурге, и это, в основном, связано с женщинами. Мне известно, каким очаровательным может быть граф, и как ему удается делать вид, что он представляет из себя гораздо больше, чем есть на самом деле. Прошу вас, ответьте мне только на один вопрос: он сделал вам предложение?
— Нет, и я этого не допущу, — резко возразила Флер. — А теперь отпустите меня в ложу к тетушке.
Он пошел с ней, то и дело поглядывая, на ее профиль, и его озабоченность Флер совсем не понравилась.
— Значит, не сделал. Я очень этого боялся.
Она резко повернулась к Джерому.
— Мы с ним встречаемся в парке, сэр, чтобы побеседовать, и вас это совершенно не касается. Понятно?
— Но почему нужно встречаться в парке, а не в другом месте?
— Потому что нельзя вести частную беседу на светском рауте.
Джером был по-прежнему мрачен.
— Мне не хотелось бы вас еще больше огорчать, мадемуазель. Но спросите себя сами, почему он вовлекает вас в эти заговорщицкие встречи? Если бы граф понимал, что такие беседы невинны и вполне приличны, то почему бы ему не избрать для этого другие места, например дом вашей тетушки, любое общественное собрание, вечер?
Флер, остановившись, смотрела на Джерома, пытаясь по выражению его лица догадаться, куда он клонит.
— Как вы узнали об этом? — резко спросила она. — Я вас ни разу не видела в парке в такой ранний час.
— Грумы обычно выгуливают лошадей своих хозяев рано утром, — объяснил он. — Об этом вскоре узнают все.
Флер лихорадочно думала, стараясь подавить в себе вспышку гнева, чтобы во всеоружии встретить еще один его колкий вопрос.
— Наши беседы носят невинный характер, любой может их подслушать.
— Почему, в таком случае, — еще мягче спросил Джером, — он позаботился о том, чтобы этого не произошло?
— Потому что… — Она осеклась.
— Потому что, если бы их увидели на светском рауте за продолжительной беседой или если бы он явился в дом к тетушке, на Ганновер-сквер, всем стало бы ясно, к кому он приехал, и в результате поползли бы сплетни. Все стали бы говорить, что граф влюблен и хочет сделать ей предложение. Вот почему! Вот где собака зарыта, разве не так?
Флер уклонилась от ответа, но ее прирожденная честность помогла ей посмотреть правде в глаза. Он проявлял заботу о ней, стараясь не дать пищу для пересудов.
Нет, сердце подсказывало Флер, что граф поступил неосмотрительно. Оберегая ее от досужих домыслов света, Карев вселил в нее надежду. Она никогда прежде об этом так не думала, но условности, связанные с воспитанием, постепенно таяли в ее сознании в последнее время. Флер все яснее понимала, понимала без лишних слов, инстинктивно, что он не стал бы разговаривать с ней так свободно, так откровенно, не наслаждался бы так ее обществом, если бы… если бы не был в нее влюблен.
Вдруг у нее перед глазами возникло лицо Карева, и Флер сразу же почувствовала отвращение в этой красивой, молодой, такой абсолютно английской физиономии Джерома. Он ничего не понимал. Он не знал Карева, во всяком случае так, как это может женщина, так, как знала его она. Разве не рассказывал он сам, как жеманные молодые дамы из петербургского высшего света утомляли графа, доводили до тошноты своим непониманием и неискренностью? То, что существует между ней и Каревым, отличается от всех прочих отношений, и об этом нельзя судить по старым меркам. Может быть, Джером поступает искренне, но он просто не способен всего понять. И все равно он был дерзок и достоин порицания.
— Я отказываюсь продолжать этот разговор. Сложившаяся ситуация понятна мне лучше, чем вам, и уверяю вас, что способна сама позаботиться о себе. А теперь, с вашего позволения, вернемся в ложу.