Сама деревня еще во всю спала. На наше появление отозвались лишь несколько собак, да и то, лаяли они без всякого энтузиазма.
Прабабушкин дом стоял в дальнем конце деревни, немного на отшибе, поэтому мы проехали до дома деда Евсея, больше напоминавшего развалину, где он распряг лошадь и, сняв с нее хомут и сбрую, завел в бревенчатый сарай без крыши.
-С утра в конюшню отведу,- объяснил он мне и, схватив с телеги рюкзак, пошел вместе со мной к бабушке.
В ее большом высоком доме горел тусклый огонек в одном окне.
Когда мы подошли к калитке, залаял Шарик, Но его лай почти сразу перешел в радостное повизгивание. Видимо бабушка нас ждала, потому в этот момент скрипнули петли, и открылась входная дверь. На пороге стояла моя прабабушка, высокая сухопарая старуха, сколько я помнила, она всегда была такой и совсем не менялась.
-Ну, старая, получай свою правнучку в полном здравии!- громко сказал Евсей, - и вообще, что-то так жрать хочется, что переночевать негде.
-Все неймется тебе пьяница, добрые люди спят ночью, а не водку хлещут,- проворчала бабушка и обняла меня.
-Здравствуй внучка! Наконец тебя дождалась,- сказала она и тут же оттолкнула и начала пристально разглядывать.
-А это еще, что за дела?- вслух удивилась она,- ну-ка быстро, идем в дом.
-Эй, а меня ты, что не приглашаешь?- встревожился дед.
-Да идем уж, старый ты пень,- сказала бабушка и прошла в коридор.
Там на старом комоде стояла горящая керосиновая лампа. В ее свете мы прошли на кухню. Я, по привычке, войдя туда, щелкнула выключателем на стене, но лампочка не загорелась.
-Ишь, ты,- съязвил дед,- городские думают, что в деревне лепестричество все время есть. Не милая, дизель у нас ночами не работает. Мишке-дизелисту тоже спать надобно. Включат только в пять часов, когда доярки на дойку пойдут, Ныне у нас два доильных аппарата привезли, так они эту, как ее? Апробацию проходят.
Бабушка, тем временем, зажгла еще одну лампу, и в комнате стало светлей. Она отодвинула крышку русской печи и вытащила оттуда противень с пирогами. После чего откуда-то достала четвертинку водки.
Дед оживленно потер руки, глянул на ходики.
-О, как раз половина третьего утра, пора петухам первый раз кричать,- сказал он и набулькал себе полный стограммовый стаканчик.
-Эх, хорошо проклятая пошла,- крякнул он, после того, как одним махом проглотил его содержимое. Потом схватил пирог и начал есть, соря крошками.
Бабушка поморщилась, но ничего не сказала и налила мне кружку чая из стоявшего на столе самовара.
-Бери пирожок вот этот со щавелем, тебе же они нравятся,- посоветовала она и придвинула ко мне противень.
Сама она ничего не ела, сидела напротив, подперев подбородок руками, и озабоченно разглядывала меня.
Дед допил водку и порывался что-то спеть, но стоило бабушке сдвинуть брови, как он вскочил и, схватив картуз, вышел в коридор.
-Ты, эта, меня толкни часиков в шесть,- сказал он бабушке из дверей,- пойду коров по деревне собирать, а пока на сеновале твоем покемарю.
-Иди-иди,- ответила бабушка,- разбужу, куда денусь.
Потом она повернулась ко мне и нахмурила брови
-Так,- сказала она, - сейчас давай разбираться с тобой. Оборотня след чую.
-Рассказывай, что произошло.
Сейчас бабушка совсем не казалась доброй и старой. Она пристально смотрела на меня и ее губы шептали наговор.
На море на Окиане, на острове на Буяне, на полой поляне, светит месяц на осинов пень, в зелен лес, в широкий дол. Около пня ходит волк мохнатый, на зубах у него весь скот рогатый; а в лес волк не заходит, а в дол волк не забродит. Месяц, месяц— золотые рожки! Расплавь пули, притупи ножи, измочаль дубины, напусти страх на зверя, человека и гады, чтобы они серого волка не брали и теплой бы с него шкуры не драли. Слово мое крепко, крепче сна и силы богатырской.
Я почувствовала, как по спине побежали мурашки. Огоньки в керосинках замигали, и черные тени побежали по стенам.
-Какие оборотни, бабушка ты сошла с ума! - хотела я закричать, но вместо этого из моего горла вырвалось хриплое рычание. Пирожок, который я держала в руках, оказался проткнут выросшими острыми ногтями.