Так вот, ночлежка являлась только ночлежкой: в 8:00 жильцов кормили завтраком, и после девяти они должны были покинуть помещение - кто-то уходил на официальную работу, кто-то в другом направлении, побираться, и только вечером, в 18:00 все снова собирались в столовой, ужинали и расходились по баракам - людей в приюте находилось немало. Основное правило: никакого алкоголя и наркотиков, как и у Клима, - провинившийся немедленно выдворялся на улицу. Жить там можно было не больше года. За это время бездомный должен был найти себе другое место обитания, к примеру, снять комнату. Не подобрал подходящих вариантов - ровно через двенадцать месяцев снова добро пожаловать в официальные бомжи! Фома решил, что года ему бесспорно хватит, чтобы более-менее разобраться с тяжелыми жизненными обстоятельствами.
Соседи по бараку оказались самыми обычными бездомными по типу Владимира, которые некогда пили, выносили вещи из дома, снова пили, а потом их выгоняли родственники. Кто-то попал впросак с квартирой, кого-то попросту неблагодарные дети выставили на улицу - судьбы были похожими, а лица - несвежими и хмурыми с вкраплениями темноты вместо зубов. Однако эти люди очень хотели завязать с постылым бродяжничеством и все для этого делали: работали, не пили, соблюдали график и не буянили по ночам.
Более-менее раззнакомившись, Фома узнал последние новости: маньяк не дремал, а отрывался по полной - за последнюю неделю нашли два трупа. Убийства происходили с наступлением темноты и, как обычно, не находилось ни единого свидетеля этому безобразию. В первом случае бомж был убит опасной «розочкой» прямо в сердце, а во втором - горло жертвы было перерезано самым обычным ножом, который валялся тут же, в растекшейся луже крови. Никаких отпечатков пальцев, зато четыре точки во лбу зияли намеком на неуловимость преступника. Маньяк продолжал чистить город, и никто понятия не имел, кого убийца сделает своей следующей жертвой.
В первые дни, видя плохое состояние Фомы, ему разрешили не покидать даже днем стены приюта. Он не остался без внимания и медицинской помощи, а когда его наконец-то вроде бы как признали здоровым, первым делом после завтрака он завернул на кладбище к родителям.
Мертвая листва начинала опадать, покрывая могилы разноцветным одеялом. Фома не понимал, как можно было вообще сажать деревья на могилах. Он думал так отнюдь не с какой-то там эстетической точки зрения, березки на костях и все такое, а чисто из практических соображений: деревья росли не везде, а листья разлетались по всему кладбищу. Получалось нечестно: кому-то приходилось убирать мусор, принадлежавший чужой могиле. У Фомы не было грабель, у него не было метлы - он голыми руками сгребал иссохшие листья и бросал их в высокий контейнер, специально предназначенный для этого, благо, что сам контейнер находился неподалеку. Он прибрал могилы как мог и долго еще сидел на корточках, молча разглядывая фотографии на дешевых памятниках. А когда затекли ноги, он попрощался с родителями кивком головы и медленно побрел в сторону выхода.
На кладбище было красиво: блеск отшлифованного мрамора, все цвета радуги в тканевых лепестках искусственных цветов, повсюду красивые лица в медальонах различного размера. Все красивые - на памятник крепится всегда самая лучшая фотография.
И тут Фому конкретно перемкнуло, да так, что он и сопротивляться своему навязчивому чувству не сумел - при виде конфет на могилах у него набрался полный рот слюны. В этот момент Фома ясно понял, что безумно желает сладкого.
Воровато озираясь, он начал сгребать конфеты в карманы, успевая одновременно набивать ими рот и громко чавкать при этом. От приторной сладости челюсть сразу свело оскоминой, но потом полегчало. Шоколад, пастила, вафельные батончики - необходимая глюкоза придавала силы, совершенно убаюкивая совесть.
У центральной аллеи, за оградкой, выкрашенной в серебряный цвет, Фома заметил знакомый силуэт: крупная фигура, серьезное лицо, рабочая куртка и широкие штаны - Захар стоял перед двумя могилами, комкая в руках свою черную шапку, и что-то неразборчиво бормотал. Фомы он и не заметил - мало ли людей посещает городское кладбище.
Поспешно сглатывая сладкий ком, Фома зашел со спины и едва не подавился едою: на него смотрели моложавая женщина и девочка-подросток, те самые, фотографии которых Захар когда-то прилюдно демонстрировал, добавляя, что бросит пить и обязательно к ним вернется.
- Захар, - начал Фома, торопливо вытирая рот, чтобы не позориться. - Ты же говорил, что они живы.
Захар вздрогнул одними плечами и медленно обернулся: глаза его казались выцветшими, а лицо - еще более потемневшим. Печально улыбнувшись, Захар достал из внутреннего кармана куртки свою чекушку и, умелой рукой свинтив крышку, отхлебнул сразу добрую треть.
- Они вот тут живы! - Захар с силой ударил себя в грудь кулаком. - И вот здесь, - он оприходовал себя по макушке, - авария была... Жизнь, судьба и случай! - Захара потянуло на нетрезвую философию, - обычная жизнь, как кисель в кастрюле, вязкая и тягучая, судьба - это огонь под жестяным дном, суждено, значит пригорит, а случай - это когда липкая лента с мухами в это самое варево с потолка упадет. Бац! - Захар сделал еще глоток, крякнул и занюхнул рукавом, - и все! Кисель испорчен! - он замолчал и уселся на небольшую скамеечку напротив надгробий.
Фома подсел рядом, почему-то желая побыть здесь подольше.
- У Маши все плохо, - подал голос Захар после минуты молчания. - Возле мусорки подралась за какое-то ведро. Падла одна ее спицей в глаз пырнула - теперь вот в больнице лежит.
- Как же так?! - Фома растерянно всплеснул руками. - Я вчера видел Яна, но он мне ничего не сказал!
Захар только усмехнулся:
- Ян тебе еще много чего не сказал. Ладно, - он хлопнул себя по коленке, - мне еще в гараж надо сегодня, какой-то «Опелек» подгонят... только я уже вмазал, эх, - он встал единым рывком, - а Маша, это, в третьей больнице лежит, на первом этаже, четвертая палата, окна на электрощитовую выходят, ей операцию скоро делать будут, глаз-то вытек и нужен протез. А ей нужен немецкий: наш не подходит, какие-то особенности.
- К ней пускают? - задумчиво поинтересовался Фома.
- Пускают, - утвердительно кивнул Захар, - тех, кто нормально выглядит. Тебя пустят, - с этими словами он развернулся и абсолютно трезвой походкой начал маршировать в сторону гаражей: к полумерам Захар не привык, и чтобы ему захмелеть как следует, нужно было как минимум пол-литра выкушать.
Ноги сами привели Фому в больницу. Мария лежала у самого окна с заклеенным глазом, осунувшаяся и посеревшая. Волосы ее были коротко острижены, видимо, они настолько сбились в колтуны, что в целях гигиены было решено попросту обрезать поседевшие лохмы.
Мария искренне обрадовалась Фоме, особенно порадовало ее то, что он собирается устроиться на работу и живет в тепле и чистоте. У Фомы просто сердце сжималось от ее слов, она все еще напоминала ему мать, но матери больше не было, а Мария была, лежала на постели перед ним и остро нуждалась в помощи.
Фома узнал от врача, что немецкий протез установить можно только за деньги - на это требовалось около тысячи долларов, в ином случае пойдет в ход отечественный, вот только маловероятно, что он приживется.
В самом дурном расположении духа Фома вернулся в приют. На ужине кусок в горло не лез: Фома думал о своей никчемности, о ничтожности, о том, что он попросту разбазаривает свою жизнь, ничего не добиваясь при этом. Деньги нужны были срочно, в течение нескольких дней. Фома прикинул и так и сяк: подпольные бои проводились один раз в неделю. Даже в случае выигрыша он не получит нужную сумму - это были не элитные соревнования, таких денег он не сумел бы заработать за один только раз.
За ужином он делал самолетики из бумажных салфеток, а после - комкал и рвал их, формируя вокруг тарелки с остывшей кашей подобие снежной лавины. Он безумно хотел помочь, он хотел доказать себе, что хоть что-то может сделать в жизни, на что-то повлиять, если не на свою судьбу, то хотя бы на чужую. Все кругом гремели ложками, а Фома и глядеть не желал в сторону пищи.