Кальдрон, взглянув на Мистраля, качает головой:
— Я с вами согласен. У нас действительно практически нет выбора. Мы занимались этой работой как безумные на протяжении двух лет и не нашли ни единой зацепки, совершенно ничего. Помню наши собрания с полицейскими из Управления общественной безопасности. Мы искали человека маленького роста, темноволосого и худого. Они приводили нам больших и толстых, блондинов и рыжих. Останавливали всех, кто попадался им в тех местах, где особенно часто бывают дети.
— Представляю себе, какие были склоки.
— Поначалу да. Парни из следственного не понимали, зачем они приводили нам всех этих типов. А потом, через некоторое время, все заметили, что активность всяких извращенцев и эксгибиционистов резко сократилась. Отдел, занимающийся несовершеннолетними, очень тесно сотрудничал с нами, и в результате было арестовано немало находившихся в розыске педофилов. Поэтому мы перестали возражать против тактики широкого охвата.
— Я ознакомился со всеми архивными материалами, и у меня возникло ощущение, что вы уже проработали все версии. Тем не менее я не удовлетворен тем, как велись поиски убийцы.
Кальдрон вопрошающе смотрит на Мистраля.
— Например, в досье ничего не говорится о его предполагаемых поведенческих особенностях, мотивах, нет намека на попытку смоделировать его личностную характеристику. Почему он выбирает именно мальчиков, а не девочек того же возраста? Что значит эта поза, в которой он оставляет всех своих жертв на месте преступления?
Мистраль понимает, что он своими словами поверг Кальдрона в смятение, и жестом пытается его успокоить.
— Венсан, я не говорю, что вы плохо проделали свою работу. Вовсе нет. Но я уверен, что за двенадцать лет эти вопросы больше не поднимались. Ведь так?
— Вы правы. Психологический портрет убийцы — об этом все тогда говорили, но никто толком не знал, как за что взяться, а еще в то время на подобных делах особо не зацикливались. Когда мы это обсуждали, то приходили к мнению, что такая задача в большей степени относится к компетенции следственных органов прокуратуры и учреждений, проводящих психиатрическую экспертизу, и не решается на стадии полицейского расследования.
— Венсан, а вот сейчас мы попытаемся сделать акцент именно на этом. В любом случае другого пути у нас нет. Завтра утром мы отправимся в Туке на встречу с Перреком.
— Перрек очень удивится, увидев нас. Надеюсь, он на меня не обидится за то, что я ему не все рассказал. А когда он узнает, что Фокусник вернулся…
Не договорив, Кальдрон мимикой достаточно красноречиво выражает то, какая реакция воспоследует от его бывшего коллеги.
Они покидают кабинет и отправляются к кофейному автомату.
— Не хочу затрагивать вопрос, меня непосредственно не касающийся, но все видели, что вы с Дюмоном не испытываете друг к другу большой симпатии.
Мистраль пожимает плечами:
— А чего вы, собственно, хотите? Когда полицейский отказывается признать, что, имея дело с серийными убийствами, нужно как можно оперативнее использовать все ресурсы в поисках преступника и быть в курсе дел других служб криминальной полиции, — это значит, что он ничего не понимает в происходящем. Венсан, вы не хуже моего знаете, что Дюмон уязвлен и недоволен, что он хотел бы в одиночку взять за воротник Фокусника. Он, несомненно, спит и видит, чтоб его фотографии появились на страницах газет.
Кальдрон кивает в знак согласия.
— Будем надеяться, его поведение не причинит вреда расследованию.
Допив кофе, Кальдрон возвращается в свой кабинет, а Мистраль отправляется к Франсуазе Геран, чтобы изложить ей свой план действий.
Рассвет Арно Лекюийе встречает в еще более угнетенном и разбитом состоянии. В его снах присутствует так много смятения и насилия, что он всякий раз, проснувшись, удивляется тому, что еще жив. От испытанного ужаса он весь взмок и лежит на постели неподвижно. Он не осмеливается пошевелиться и даже не поворачивает голову, опасаясь, что снова начнется этот кошмар, уже наяву. Через некоторое время после пристального созерцания потолка пятно на штукатурке помогает ему осознать, что он находится в своей комнате. Не в тюрьме, не в аду. Тогда он медленно встает, обливаясь потом и испытывая боль в сведенных судорогой мышцах, и отправляется в ванную. За последнее время ему удалось воспитать в себе привычку бриться и умываться, причем оказалось, что этот ритуал приносит окончательное избавление от его ночных преследователей. По окончании туалета он брызгает на себя несколько капель семейной реликвии — туалетной воды из флакона отца.