Я вспомнила, как еще в далеком детстве в канун празднований Дня Победы на всей Тверской, до самой Красной Площади стояли танки. Я была совсем близко от них, и они произвели на меня острое, гнетущее впечатление. Они были страшными, нет, даже Страшными. Они были символом войны, символом горя, не было ничего отвратительней и жутче.
Я положила указательный палец на курок и направила пистолет в сторону едва видневшейся в сгущающихся сумерках мишени. И тут произошло что-то загадочное, чего я никак не могла ожидать. Мне стало весело. Мне стало тепло, легко и радостно, и как будто бы совершенно спокойно.
– Ух вау, – прошептала я, – держа «Астру» в левой руке, и придерживая ее правой.
Ух вау, скакало в голове с каким-то непередаваемым восторгом, ух вау. Больше не было никаких мыслей. Неожиданно для самой себя я ощутила сладкое и смешливое биение власти в своей руке. Испуг сменился лихорадочной радостью. Пистолет больше не казался тяжелым, он будто бы специально был создан для того, чтобы именно я держала его в своей вспотевшей ладони.
– Уиии, – закричала я, нажимая на курок.
Загрохотало как будто бы даже громоподобнее и дольше, чем раньше. Так апплодисменты тоже слышатся гораздо громче, когда они предназначены именно тебе. «Астра» дернулась отдачей, но я удержала ее и расхохоталась в неимоверном удовольствии и восторге.
– Уиии, – повторила я, поворачиваясь к остальным, все еще держа пистолет в поднятой руке.
– Спокойно, спокойно, – со смехом закричал Макс, – Все свои.
– Я могу вас всех убить! – Воскликнула я с неожиданным злобным вдохновением, – Я могу вас всех убить, прямо сейчас!
Тепло разливалось по телу, как сироп, как первый глоток вина, отдавалось в кончиках пальцев. Я чувствовала почти сексуальное единение с этим страшным куском железа. Всесилие и наглый авторитет войны, и такая чуждая вещь, сросшаяся с моей рукой, как будто именно здесь было ее настоящее место, все это действовало как наркотик, как любовь, с экстатической мощью и страстью, опьяняюще, всепоглощающе, головокружительно. Ох, как же это было круто, как же это было без слов прекрасно, стоять посреди темнеющего леса, держа в руках горячую, и будто специально для этого родившуюся на свет «Астру», осознавая, что несмотря на всю беззаконность, всю глупость нашего с ней положения, мы с ней едины, и мы – самое страшное, что здесь есть, за мили и мили кругом. Держать ее в руке было так же естественно, как есть, спать, разговаривать, жить.
Когда Яна протянула руку, чтобы, согласно очереди, забрать у меня пистолет, мне показалось, что я не смогу разжать жаркие пальцы.
В следующую пятницу среди новичков на кухне появился неловкий растрепанный кореец. Я смутно помнила его по занятиям – кажется, он учился в одном колледже со мной. Он клялся, что нынешний президент Кореи – его дядя. Никто ему не верил.
– У тебя нет экстази? – неуклюже, но бойко обратился он к Вардану.
Вардан удостоил его взглядом.
– Двадцать.
– Дорого как-то?
Вардан дернул плечом и опустил глаза.
– Давай пятнадцать?
Вардан сидел, опустив голову и глядя на пол сквозь расставленные пальцы. Кореец подождал с полминуты. Вардан не шевелился. Видимо, парню надоело.
– Окей, двадцать.
Он сжал таблетки в кулаке, поблагодарил и вышел.
На следующее утро, как всегда, Макс сообщил мне последние новости.
– Джухо умер.
Я охнула и тут же почувствовала облегчение от того, что имя было мне незнакомо.
– Кто?
– Кореец у Вардана.
Я ощутила, как все на моем лице как будто опустилось, когда заинтересованное выражение сменилось испуганным.
– Что случилось?
– Аллергия на MDMA.
– И что теперь будет?
Из всех вертевшихся в голове вопросов я задала самый бессмысленный.
– А что, ничего. Репатриация тела.
– А с Варданом?
– А как теперь докажешь?
Вардан не выглядел ни испуганным, ни опечаленным. Выражение его лица было ближе всего к раздражению.
– Джухо умер, – сказала я с порога, как будто он мог об этом не знать.
– И что? – ответил он с вызовом.
– Жалко.
– Жалко, – согласился Вардан, – И тебя жалко, и меня жалко. Откуда ты знаешь, может, мы еще похуже умрем. Кто нас пожалеет?