Вардан приподнял бровь.
– Тогда напиши, что я возможность.
– Что?
– Возможность. Одна из тех неожиданно неразрешившихся возможностей, которые могли бы, но не повезло.
Он поморщился.
– И я это понимаю. Хочется легкости и чего-то такого… Хочется вписываться в жизнь без труда, потому что на старания нет ни сил, ни времени. А я… Я чувствую себя полипом, который течение отрывает от коралла и относит… – он замялся и посмотрел на меня – кто знает куда, и гадай потом, что за планктон кругом, и стоит ли обосновываться и привыкать с этому камню, или это не камень вовсе, а затаившаяся камбала… Камбала, какая, к черту, камбала. Я хочу есть.
Я подняла на на него глаза.
– Пойдем найдем что-нибудь.
Мы встали – Вардан схватился на спинку кресла, чтобы не упасть – и вышли в пронизывающий ветер.
После получасового блуждания по пустынным Брайтонским переулкам, мы нашли людную пиццерию, перекрикивающую весь квартал.
Там было тепло, уютно, пахло горячим тестом, вином и печным дымом, и было полно шумного народу. Было тесно, все галдели, смеялись, и у всех краснели щеки. Столы были накрыты клетчатыми клеенками, а по стенам красовались дурацкие реликвии в безумном разнообразии от репродукций Микеланджело до флагов футбольных команд. Особое почетное место занимали акварелька Неаполя (отвратительная) и огромная черно-белая фотография. На ней фактурный итальянец руками пожирал фактурную пасту с тарелки с каемочкой.
– Вино? – спросил Вардан.
– На пиво?!
– Диво, – он ухмыльнулся.
– Хорошо.
Мы напились в дым.
– Отправь Джонни лечиться? – Стала снова приставать я.
– С чего? Он взрослый человек, и я ему не нянька.
– Отправь Джонни лечиться.
– Нет. Он не моя проблема.
– Ты, может быть, спасешь человека.
– Я не хочу его спасать. Я не хочу никого спасать.
– Отправь Джонни лечиться.
– Ты глухая? Сама отправь.
– Отправь Джонни лечиться.
– Ему это не поможет.
– Пусть не поможет, а ты купи слона.
– Да пошла ты…
На следующее утро голова болела до одури, солнечные зайчики нестерпимо резали глаза, но на душе стало легче.
– У тебя бывает такое, что ты вдруг, всего на секунду, видишь себя со стороны? – Спросила я, сидя в кровати и натягивая кеды.
– Конечно бывает. На тебе еще нет штанов, а ты уже обуваешься?
– Пол грязный. А ты замечал, что запоминаешь именно эти моменты? Ты можешь не помнить ничего, но помнишь всего какую-то ничего не значащую секунду: как ты, например, спускаешься по лестнице, или закуриваешь, или какой-то случайный вид из окна, и потом по этим мгновениям восстанавливаешь всю свою жизнь?
– Ну да.
– Так вот, ты никогда не задавался вопросом, что это, что ты помнишь? Почему именно эти моменты? Это действительно совершенные мгновения? Или память HDR?
– Что такое HDR?
– Это когда фотоаппарат делает сразу много-много снимков, а потом объединяет их в один, идеальный.
– Не понял.
– Вот я, например, помню, как мы с мамой идем гулять. Спускаемся по ступеням в подъезде, это первое мое воспоминание. Мне сейчас кажется, что это одна какая-то секунда, которую я помню, один раз, один момент. Но мы спускались так каждый день, постоянно, а воспоминание одно. Что я помню – действительно один-единственный момент, или много разных, объединенных в один идеальный моей памятью?
– Какая разница?
– Огромная! От этого зависит вся теория жизни, вся ее метафизика! Что мы помним, что нам важно, к чему стремиться – упорные повторения сносно-хорошего изо дня в день? Или тотальное счастье изредка?
– Чеховщина какая-то.
– Боже! Ты читал Чехова!
– Я слышал.
Почти вся дорога домой прошла в молчании. Я смотрела на влажные мутно-зеленые пейзажи за окном, Вардан дремал, запрокинул голову и кашляя во сне. Мы вернулись в Оксфорд уже затемно, и подошли к моему домику на окраине, как раз когда сонный и насквозь пропахший жареной рыбой пакистанец закрывал свою забегаловку за углом. По этому я определила, что было чуть позднее десяти.
Грохнула железом о железо расхлябанная калитка. Мы остановились среди разноцветных мусорных баков.
– У тебя соседка дома, – сказал Вардан утвердительным тоном.
В окнах действительно горел свет. За запотевшим стеклом был виден мой измученный кактус и книги в рамке пестрых занавесок. Такая мирная, такая обыкновенная, такая законопослушная жизнь. Дождь гудел крышей. Внизу танцевали.
– Пока, – сказал Вардан и повернулся, чтобы уйти.