Но я не переставал мечтать, и в средоточии моих безумных планов всегда пребывала Алитея. Я стремился лишь к одному — доказать, что я ее достоин; мечтал, чтобы она принадлежала только мне.
Кому-то покажется невероятным, что моя страсть к ней за десять лет не ослабела, но это было так. Такова особенность моей натуры — мертвой хваткой вцепляться в свою цель и, гордо пренебрегая обстоятельствами, жаждать полной и безоговорочной победы. Кроме того, Алитея стала неотъемлемой частью меня самого, и даже если бы мое сердце изучили и исследовали вдоль и поперек, то едва ли смогли бы вычленить ее и отделить. Мысль о других женщинах была мне ненавистна. Я гордился своим равнодушием к женским уловкам и закрыл сердце для всех, кроме Алитеи. В первые годы пребывания в Индии я часто ей писал, изливал душу на бумаге и умолял дождаться меня. Рассказывал, что каждый уголок одиноких джунглей и каждое горное ущелье наводят на мысли, как мы с ней когда-нибудь заживем в уединении; что все индийские дворцы и роскошные покои кажутся недостойными ее. Мои письма дышали страстью; то были письма жениха, нежные и невинные, но полные пылких чувств, проникновенные и красноречивые. Лишь они приносили мне облегчение. После длительных утомительных походов, пережив опасности прямой атаки или засады, проведя целый день среди раненых и умирающих, в гуще разочарований и тягостных хлопот, коих в армии было множество, в приступе гордыни или отчаяния я всегда утешался, представляя ее лицо и вспоминая наше счастливое воссоединение. Я пытался донести до нее, что она — моя надежда и цель, мой оазис в пустыне, тенистое дерево, укрывающее меня от палящего солнца, мягкий освежающий ветерок, ангел, явившийся несчастному мученику. Ни одно из этих писем до нее не дошло; отец уничтожил их все, так что смерть его дочери и на его совести, он тоже должен мучиться раскаянием! Впрочем, я дурак и трус! К чему перекладывать тяжкое бремя на чужие плечи? Ни к чему! Нет, преступление совершил я, и я должен мучиться; мой поступок и моя совесть по-прежнему связывают меня с ней. Пусть раскаяние причиняет мне самую жгучую боль; лучше это, чем забвение!
В Индии я жил двойной надеждой: во-первых, рассчитывал дослужиться до такого высокого звания, чтобы капитан Риверс счел меня достойным Алитеи; во-вторых, ждал возвращения в Англию и надеялся, что ее чувства ко мне переменились, в сердце зародилась любовь и она будет готова все бросить ради меня. Эти две мечты владели мной по очереди; я покорно поддавался обеим, упрямо их лелеял и всякий раз охотно к ним возвращался. При виде молодой индианки с младенцем моя душа всякий раз растворялась в трогательных фантазиях о семейном союзе и блаженстве с Алитеей. В ее ласковых темных глазах и выражении лица мне всегда виделось что-то восточное; сколько раз в мелькавших на улице красивых лицах под покрывалами мне виделась она; сколько тонких симметричных фигур, изящных, хрупких, с округлыми формами и плавной гибкой походкой я встречал по пути на праздник или в храм, и все они напоминали мне ее. Я лелеял эти фантазии; они подпитывали мою преданность, и мысли об Алитее стали моими вечными спутницами.
Прошло десять лет, и я получил известия, полностью изменившие мои обстоятельства. Умерли мой дядя и его единственный сын; ко мне перешло семейное состояние. Теперь я был богат и свободен; богат в своих собственных глазах и в глазах всех, кто равняет власть с богатством. Я не сомневался, что с таким наследством капитан Риверс уже не сочтет меня недостойным своей дочери. Я немедленно уволился со службы и вернулся в Англию.
Англия и Алитея! Какой благостной, какой невыразимо сладкой представлялась мне мысль о скором возвращении в деревенский уголок, где она жила; я представлял, как мы снова будем гулять по лесным тропинкам, навестим могилу ее милой матушки, вспомним все, что нас прежде связывало, и наши судьбы неразрывно сплетутся в единую судьбу. Путь домой прошел в блаженном предвкушении. Мне не терпелось ступить на родную землю; мне чудилось — через океан тянется тропа, в конце которой меня ждет она, и я радовался каждой волне и каждому отрезку лазурного моря, который мы преодолевали. Бескрайний Атлантический океан должен был привести меня к ней, и я благоговел перед ним, как иудейский пастух, которому явилось откровение; вместе с тем эти воды уже казались мне такими же родными и милыми, как ведущая к ее воротам липовая аллея. Прошедших в разлуке лет как не бывало; порой я воображал, что по возвращении найду рядом с Алитеей ее бледную мать и та освятит наш союз».