Я видел это, и с тех пор не раз размышлял, что произошло за время моего отсутствия. Должно быть, она проснулась отдохнувшей, пришла в себя и вспомнила, что с ней случилось; нахлынули ужасные воспоминания о похищении; она не знала, что я передумал, боялась насилия и решила сбежать. Она хорошо знала побережье, реки и периодичность приливов и отливов. Она не сомневалась, что сможет безопасно перейти реку вброд, поскольку помнила, как часто пересекала ее верхом и вода едва закрывала копыта лошади, хотя русло казалось полноводным. Итак, вознамерившись сбежать от похитителя и вернуться домой к любимому ребенку, она вошла в воду, не учитывая огромной разницы между обычным приливом и буйством неумолимых волн, рожденных сильным западным ветром; или, возможно, она больше страшилась меня, чем воды, и, чтобы сбежать от меня, решила отдаться стихии. И теперь она лежала на песке мертвая, погибшая, утраченная навеки!
Впрочем, довольно об этом. То, что я сделал дальше, вероятно, шокирует моих соотечественников намного сильнее всего случившегося до этого. Но я почти ничего не знал об английских обычаях. Я уехал в Индию безусым юнцом и научился вести себя в соответствии с тамошними порядками. Теперь я знаю, что, когда человек в Англии умирает, принято сохранить бездыханное тело, устроить бдение и плакать подле него много дней, а потом торжественно опустить труп в могилу в ходе длительной церемонии в присутствии друзей и родственников. Но я видел, как целые армии выкашивали меч и эпидемии; в климате, где трупы быстро разлагаются, я привык к наспех вырытым солдатским могилам. Индийский обычай предписывал как можно скорее убрать тело с глаз долой.
Впрочем, я все же сомневался: возможно, стоило взять труп Алитеи, промокший от морской воды, бледный и хранящий следы предсмертной агонии, отнести его к ней домой и сказать: вот она, так любившая жизнь и еще вчера счастливая; я ее увез, так смотрите на деяния рук моих! Должен ли я был предстать перед ее мужем, ответить на его вопросы и подробно описать свое преступление, а затем смиренно ждать мести или прощения? Нет, ни за что!
А может, мне следовало уничтожить себя и лечь с ней рядом? Пускай наши тела расскажут страшную историю, полную ужаса и тайн! Однако этой катастрофы не допустил мой несчастный испуганный сообщник; я должен был успокоить и защитить его.
Я тут же решил покончить с собой при первой же возможности и искупить вину смертью; смерть станет самым справедливым наказанием. Однако я не хотел становиться предметом пересудов для пошлых обывателей; не желал я и угождать мужу Алитеи, чье сердце наверняка восторжествует, узнав о моей кончине. Все должно было остаться в тайне и забыться. Так у меня родился план, и я приступил к его исполнению.
Осборн с готовностью бросился мне помогать. Им двигали другие чувства: его обуял смертельный страх, и он не сомневался, что нас обвинят в убийстве несчастной дамы; он уже видел себя на виселице.
Мне не понадобилось долго ему объяснять; он вспомнил, что видел лопату в сарае, где держал лошадей; было раннее утро, вокруг ни души, и он пошел за ней. Примерно через полчаса он вернулся; я держал вахту у тела и неотрывно взирал на бледную жертву, лежавшую у моих ног. Из какого же твердого материала сделан человек, раз мое сердце тогда не разбилось, раз я сумел пережить тот час!
Вернулся Осборн, и мы взялись за дело. Примерно в десяти ярдах над линией прилива стояло одинокое сухое дерево, призрачное и поросшее мхом; под корнями довольно рыхлая почва, а от ветра и морских брызг его укрывала песчаная дюна. Там, под этим деревом, мы вырыли глубокую могилу. Я поместил на дно подушки, на которых ночью покоилось ее прекрасное тело, тогда еще теплое и мягкое. Потом я распрямил ее застывшие члены, накрыл мокрой прядью волос навсегда сомкнувшиеся веки и крест-накрест сложил ладони на невинной хладной груди. Я коснулся ее со священным трепетом, не осмелившись осквернить поцелуем даже руку, завернул тело в ее накидку и опустил в открытую могилу. Отломив несколько сухих веток старого дерева, я соорудил из них нечто наподобие арки над ее телом и набросил сверху свой плащ, напрасно пытаясь уберечь от соприкосновения с землей. Мы засыпали могилу, разбросали поверх сухой песок и уничтожили следы. Все это время мы молчали или переговаривались шепотом; грохот волн заменил ей колокольный звон, а восходящее солнце — похоронный факел. Я с удовлетворением оглядел эту торжественную картину; я был собран, ибо решил умереть. Осборн же дрожал всем телом, а кожа бледностью могла соревноваться с бескровным восковым лицом Алитеи.