Они сели рядом, как в старые добрые времена; их взгляды были ласковыми, а разговор — веселым; они говорили не только о настоящем, но и о будущем и не упоминали болезненного прошлого. Сердце каждого безмолвно хранило тайну. Фолкнер ждал, что через несколько часов его призовут расплатиться жизнью за сотворенное им зло, а мысли Элизабет обратились к Невиллу. Сейчас тот читал роковое признание; его сердце поочередно терзали мучительная жалость к матери и ненависть к Фолкнеру; об Элизабет он совсем не думал, а если и вспоминал, то соединяя ее образ с презренным преступником. Все ее чувства обострились. Как пламенно она молилась, как горячо верила, что Невиллу удастся восстановить доброе имя матери; какое глубокое почтение у нее вызывало его сыновнее благочестие. Все это не изменилось; изменились лишь их чувства друг к другу. Они впредь не встретятся, как раньше, не смогут так же доверительно беседовать; никогда больше она не порадуется мысли, что она — его друг и утешитель.
Фолкнер рассказал ей о подробностях своего визита в Беллфорест и сообщил, что, возможно, вскоре ей нанесет визит ее тетка. Еще одна пытка: Элизабет принуждалась вспомнить, что ее настоящая фамилия — Рэби. Фолкнер описал величественную красоту ее родового поместья, попытался увлечь ее рассказом о великолепии и роскоши старинного особняка и пробудить в ней интерес к религии и предрассудкам родни, подав их как набожность и принципиальность. О миссис Рэби он отзывался как о женщине теплосердечной, умной и чрезвычайно великодушной, повторяя характеристику, данную ей адвокатом. Элизабет слушала, ласково глядя на Фолкнера, и наконец пылко воскликнула:
— Несмотря ни на что, я — твоя дочь, и мы никогда не расстанемся!
Близилась полночь; Фолкнер с минуты на минуту ждал вестей от сына своей жертвы. Он велел Элизабет ложиться, чтобы та не столкнулась с посетителями в столь поздний час и ничего не заподозрила. Он радовался, что она совсем не догадывалась о последствиях его признания, которые ему самому казались неизбежными; хотя она была погружена в размышления и ее лоб омрачало сожаление, она испытывала грусть, а не страх, и пыталась бодриться, примириться с прошлым и с решимостью встретить будущее, а самым ужасным в этом будущем была перспектива никогда больше не увидеть Джерарда Невилла.
Она пошла в свою комнату, а он остался ждать и ждал всю ночь, но никто не явился. Последующий день прошел в том же таинственном молчании. Что это могло значить? Едва ли сын Алитеи оказался равнодушным к ее истории или струсил. В сердце Фолкнера закрался темный сверхъестественный страх: что-то должно было случиться, возмездие должно было его настичь. Какой страшный облик примет призрак прошлого? Он чуял ужас и позор даже в дуновении ветра, но не мог двинуться с места; он решил ждать прихода Невилла и оставаться дома, как обещал, чтобы искупить свою вину, если от него потребуют. Он уже почти поверил, что в расплату за грехи отдаст свою жизнь, и ощутил радость и торжество, но отсрочка наказания зловеще нависала над ним; он не знал почему, но всякий раз, когда у ворот звонил колокольчик, всякий раз, когда он слышал шаги в коридорах, сердце холодело, а душа трепыхалась, как пташка. Он презирал себя за трусость, но то был не совсем страх: он знал, что должно произойти что-то плохое, жалел Элизабет и ненавидел себя, обреченного на бесчестье и невыразимые муки.
Глава XXXIII
Прибыв в Лондон из Гастингса, Невилл, по своему обыкновению, отправился в дом отца, где, как обычно в это время года, никого не оказалось. Но на следующий день неожиданно явился сэр Бойвилл. Он выглядел неприветливее и суровее обычного. При встрече отец и сын вели себя как оба привыкли: последний ждал упреков и гневных несправедливых приказов; первый говорил высокомерным начальственным тоном и возмущался, когда ему возражали.
— София сообщила, — сказал он, — что ты собираешься отплыть в Америку; ты не счел необходимым известить меня о своем намерении? Это, по-твоему, нормально? Даже шапочные знакомые проявляют друг к другу больше учтивости.