— Я не могу ни говорить, ни думать о себе, — ответила Элизабет. — Я думаю лишь об одном: как невыносимо все, что меня задерживает и мешает скорее оказаться рядом с отцом и разделить его беду!
— Но тебе к нему нельзя, — возразил Невилл. — Твой замысел наивен; он не должен осуществиться! Как ты собираешься разделить его печали? Тебя даже к нему не пустят. И ты совершенно не годишься для пребывания в такой среде! Ты не представляешь, что такое тюрьма; поверь, это место совсем не подходит для юной девушки. Мне самому страшно думать, в каких омерзительных условиях содержится убийца моей матери. Тебя станут оскорблять, ты одна, тебя некому защитить; даже твой возвышенный дух будет сломлен при виде того зла, с которым тебе предстоит столкнуться!
— Не думаю, — ответила Элизабет. — Несправедливость не сломит мой дух, и он не дрогнет, пока я исполняю свой долг. Его сломит лишь осознание, что я покинула отца; этого моя совесть точно не выдержит, и мое сердце будет разбито. А в тюрьме и под осуждающими взглядами толпы — если именно это меня ждет — я буду в безопасности; осознание, что я поступаю правильно, будет меня хранить.
— Ах, если бы ангелы небесные спустились и берегли тебя! — пылко воскликнул Невилл. — Но в нашем необъяснимом мире вина и невиновность так перемешались, что первая пожинает благословенные плоды, предназначенные второй, а вторая терпит наказание, заслуженное первой. Иначе почему судьба призывает тебя в этот темный час, хотя ты не связана родством с причиной несчастий и в момент совершения преступления находилась совсем в другом месте? Была бы ты его дочерью, мое сердце так бы не бунтовало: зов крови силен, и дочерний долг превыше всего. Но ты ему не родная, ты принадлежишь к другой семье; в ней тебе уготованы честь, любовь и процветание. Зачем тебе этот несчастный человек?.. Погоди, дай сказать еще, — продолжил он, увидев, что Элизабет намеревается пылко ему возразить, — хотя слова все равно бессильны тебя убедить. Если бы я мог подняться с тобой на башню и с высоты продемонстрировать ход событий и роковые последствия твоих нынешних действий, ты бы сама умоляла меня увести тебя с пути, по которому сейчас идешь. Стоит тебе только явиться в Камберленд и публично заявить о себе как о дочери Фолкнера, имя Рэби будет навсегда для тебя потеряно; а если случится худшее, к кому ты обратишься за поддержкой? Где скроешься? Поскольку убедить я тебя не могу, позволь хотя бы умолять: не подвергай себя такому риску! Ты не понимаешь, на что идешь.
Эти пламенные речи на миг ошеломили Элизабет.
— Видимо, — ответила она, — я, увы, человек дикий и не способный подчиниться законам цивилизации. Я об этом не догадывалась; думала, что похожа на других девочек, привязанных к дому и родителям и исполняющих ежедневные обязанности и все родительские требования. Я выхаживала отца, когда тот болел; теперь же, когда ему грозит беда намного хуже, я по-прежнему чувствую, что мое место рядом с ним, что я должна утешать его и составить ему компанию, и, если мне удастся хоть немного его утешить, я буду рада. Он мой отец, даже больше, чем отец, — он мой спаситель; он уберег меня от худшей доли, когда я была беспомощным ребенком. И пусть страшная кара настигнет меня, если я об этом забуду! Пусть даже мир станет его презирать, поверив в ложь о его виновности, — люди не будут столь же несправедливы ко мне, ведь я ничего не сделала, значит, мне ничего не грозит. Мы с тобой как будто говорим на разных языках: я говорю о самом священном долге, нарушив который я стану презирать себя до скончания дней. Ты же рассуждаешь об удобстве, видимости, внешних приличиях, которые ничто в сравнении с долгом. Рискуя показаться эксцентричной и безрассудной, я все же не могу поддаться твоим уговорам; такова моя жестокая судьба, а не злая воля.
— Не называй такими словами героическое великодушие, слишком благородное для этого порочного мира, — ответил Невилл, которого глубоко тронула ее речь. — Это я должен уступить и молиться Господу, чтобы тот защитил тебя и воздал тебе по заслугам; только Он на это способен, Он и твое собственное благородное сердце. Вы простите меня, мисс Рэби?