Фолкнер ревностно следил за Элизабет, как внушала ему великая любовь, и вскоре заметил в ней перемену. Прежде она радовалась без повода; ее походка была легкой, а в голосе и смехе звучало чистое счастье. Теперь же улыбка ее казалась вымученной, девушка часто витала в облаках и старалась при всякой возможности остаться в одиночестве; при этом она заботилась об отце еще усерднее и нежнее, будто хотела доказать, что ради него готова на любые жертвы. Он все это видел, и сердце болело при мысли, что его ошибки по-прежнему отравляют жизнь — и его собственную, и той, кем он так дорожил.
Он видел, что миссис Рэби разделяет его беспокойство. Племянница стала проводить с ней заметно меньше времени. Элизабет не могла признаться, что ее печалило, но не могла и притворяться перед мудрой подругой, которая читала ее как раскрытую книгу и чьи советы и утешительные слова она боялась услышать. От Фолкнера не укрылось, с какой тревогой миссис Рэби смотрела на юную родственницу; он угадал ее мысли и снова был вынужден себя возненавидеть; ему казалось, что он уничтожает счастье всех, кто оказывается с ним рядом.
Постепенно стало ясно, что все участники этой истории ощущали себя потерянными и несчастными и что им стоило бы поговорить. Одна Элизабет смирилась со своей судьбой и потому молчала. Фолкнер рвался не говорить, а действовать; ему хотелось уехать и исчезнуть навсегда; и потому он тоже терзался молча. Первой заговорила миссис Рэби, которая заметила, как печальны те, кого она мечтала видеть счастливыми. Однажды они с Фолкнером остались наедине, и она сказала:
— Чем больше я смотрю на свою дорогую племянницу и восторгаюсь ею, тем сильнее ощущаю необходимость отблагодарить вас за то, что она такая. Ее природный нрав сам по себе превосходен, но вы своей заботой и воспитанием взрастили в ней высочайшее благородство. Если бы она попала к нам в детстве, скорее всего, ее поместили бы в монастырь, а принятая в таких учреждениях система способна навредить даже самым безупречным натурам. Лишь вам мы обязаны нашим прелестным цветком, и если благодарность может служить наградой, моя целиком принадлежит вам; я всегда буду считать самым радостным долгом стремление услужить вам и доказать свою признательность.
— Я был бы намного счастливее, — сказал Фолкнер, — если бы смел оценивать свое вмешательство в ее судьбу так, как это делаете вы; боюсь, я нанес моей любимой дочери непоправимый ущерб и именно из-за меня она теперь страдает, хотя по своей доброте никогда в этом не сознается; но в конце концов эти страдания могут ее погубить. Если бы я вернул ее вам, ее бы вырастили здесь, и им с Джерардом Невиллом не пришлось бы разлучиться.
— Но они могли бы и не встретиться, — возразила миссис Рэби. — Гадать о прошлом бессмысленно; его не изменить, и каждое звено цепи выковано и скреплено высшей силой, у которой имелась своя особая на то причина. Невозможно до конца постичь, какое событие влечет за собой другое; одно маленькое изменение — и никого из нас сейчас бы здесь не было. Джерард Невилл, безусловно, вызывает интерес у всякого, кто его увидит; он достоин нашей Элизабет и испытывает к ней пылкую привязанность; он оставил в ее юном сердце глубокий отпечаток, который я вовсе не желала бы стереть. Уверена, если они поженятся, их ждет величайшее счастье, на которое только способны смертные.
— Я прекрасно понимаю, что стою на пути этого союза, — ответил Фолкнер. — Но будьте покойны, я не намерен и дальше препятствовать благополучию моей девочки. Поэтому я и пришел посоветоваться: как уладить эти противоречия, точнее, как устроить мой отъезд, чтобы устранить преграду, но не вызвать подозрения Элизабет?
— Я не люблю заговоры, — ответила миссис Рэби, — и терпеть не могу что-то делать тайком; надеюсь, вы не против, если я буду с вами откровенна. Мы с Элизабет много об этом говорили; она решительно намерена не выходить замуж, лишь бы не разлучаться с вами. Она спокойно об этом рассуждает и твердо держится своего выбора; говорит, что не возьмет на себя новые обязательства, если надо будет предать старые — тогда она обречет себя на вечные муки, и те, кто любит ее, не должны об этом просить. Утром я получила письмо от Джерарда. Думала, показать ли его вам или племяннице; полагаю, лучше сначала вам его прочитать, если вы, конечно, не против.
— Покажите его мне, — попросил Фолкнер, — и разрешите на него ответить; я не привык бояться невзгод, я встречусь с этой бедой и постараюсь все исправить, чего бы это ни стоило.
Письмо Невилла было исповедью человека, чьи желания противоречили его принципам; впрочем, в справедливости этих принципов он уже сомневался. Вначале он глубоко сожалел об отчуждении, возникшем между Элизабет и его семьей, и просил миссис Рэби нанести визит леди Сесил. Сообщил, что та горит желанием ее видеть и откладывает приглашение лишь потому, что хочет убедиться, что миссис Рэби все еще заинтересована в дружбе с ней; ее собственные дружеские чувства остались такими же теплыми и искренними.