Так велико было ее нетерпение, что к полудню они сели в карету и через несколько часов прибыли в Майнц, где ждал их Фолкнер. Элизабет взглянула на него с тревогой; он выглядел совсем другим человеком, смотрел затравленно, как дикий зверь, а вид его свидетельствовал о бессонной ночи и душевной борьбе, колебавшей сами основы его существа.
— Дорогой папа, ты заболел! — воскликнула она. — Ты узнал новость, которая сильно тебя расстроила.
— Да, — ответил Фолкнер, — но не думай об этом; потрясение скоро пройдет, и все будет как раньше. Ни о чем не спрашивай; мы должны немедленно вернуться в Англию.
В Англию! Впервые они слышали, чтобы Фолкнер говорил об Англии; на лице мисс Джервис почти отобразилось изумление, и она определенно обрадовалась. А Элизабет при мысли о возвращении на давно покинутую и почти позабытую родину не просто разволновалась, а пришла в крайне возбужденное состояние, ведь само это слово — «Англия» — несло в себе столько ассоциаций. Поселятся ли они там навсегда? Съездят ли в Треби? Что будет дальше? Отец просил ее ни о чем не спрашивать, и она повиновалась, но мысли никак не могли успокоиться. Потом она вспомнила, что Невилл тоже англичанин, понадеялась, что они встретятся, и снова стала мечтать, как поможет ему.
Глава VIII
Если мои наблюдения верны, человеческое сердце — а точнее, сердце мужчины — подвержено страстям скачкообразно. Здесь уместно провести аналогию с законами, регулирующими природу: стихия спит спокойно, но уже через миг бушует под ударами яростного ветра. В последнее время Фолкнер достиг состояния, близкого к равновесию. Он чаще бывал в бодром настроении, живо интересовался повседневной жизнью и разговаривал на любые темы, поднимавшиеся в его присутствии. Однако теперь все это исчезло. Угрюмость омрачила его лоб; он стал невнимателен даже к Элизабет, сидел, ссутулившись, в карете и смотрел в пустоту, пав жертвой своих мыслей, каждая из которых была способна ранить.
Это было печальное путешествие. По прибытии в Лондон Фолкнер еще более замкнулся в себе и стал совсем несчастным. Дремавшая в течение последних лет совесть возобновила свои нападки, и он снова начал воспринимать себя как ненавистное и проклятое существо. Мы, люди, так слабы, что чувства оставляют на нас куда более живой отпечаток, чем любые колебания ума. Фолкнера преследовали мысли о возможных последствиях его преступления для сына его жертвы. Он вспомнил эгоистичный и надменный характер его отца, и совесть убедила его, что, даже если юный Невилл обладал какими-либо добродетелями, унаследованными от матери или привитыми ее заботой, равнодушие и дурной пример отца полностью их искоренили. Он не предвидел подобных последствий ее смерти. Его сердце разрывалось при взгляде на юношу, щедро одаренного природой и судьбой, но в результате незаслуженно дурного обращения превратившегося в озлобленного нелюдима и доведенного до уныния, а возможно, и до отчаяния. Глубокое сочувствие к нему возникало даже у незаинтересованного наблюдателя; оно пробудилось у Элизабет, такого же ребенка, и жалость к мальчику причиняла ей муку; что же должен чувствовать он, ставший причиной всех этих несчастий?
Под влиянием таких эмоций Фолкнер не мог сидеть спокойно. В первый раз они чуть не довели его до самоубийства, и лишь чудо ему помешало; призвав на помощь все свое самообладание, он решился и заставил себя жить. Прошли годы; он смиренно отбывал свое наказание — жизнь — и, как раб на галере, привык к кандалам, что натирали огрубевшую плоть меньше, чем когда их надели впервые. Но при виде несчастного мальчика привычка терпеть дала сбой. Он почувствовал себя проклятым; казалось, сам Господь от него отвернулся и все человечество его возненавидело, хотя никто не знал о его проступке. Он заслуживал смерти и решил, что жить больше не станет. Он не собирался вдругорядь накладывать на себя руки, но то был не единственный путь к могиле; найти иной не составляло труда. Он решил отправиться на войну в далекой стране и искать избавления от жизненных страданий на поле боя от пули или меча. А главное — он решил, что его грех больше никак не повлияет на невинную Элизабет. Он один отправится на поиски погибели, а она должна остаться в стороне от опасностей и тягот, которым он собирался себя подвергнуть, ведь он жил лишь ради того, чтобы лелеять и оберегать ее.