— Ты не права, — заметила леди Сесил. — Не будь такой дикаркой и не жди от меня снисхождения; от этой маленькой шершавости в твоем характере надо избавиться; твоя наружность должна быть такой же глянцевой и безупречной, как поверхность твоего драгоценного ума.
Элизабет улыбнулась, но перестала улыбаться, когда в гости заехала холеная самодовольная вдова; она-то лучезарно улыбалась всем знакомым и нахально разглядывала незнакомых; за ней тянулась процессия тех, кого до поры до времени величали «мисс», но кому вскорости грозило превратиться в уродливых старых дев, и каждая из них удостоила Элизабет высокомерного взгляда. Тут ноги Элизабет зажили своей жизнью, и она бросилась бежать и укрылась в лесистой лощине с книжкой; компанию ей составляли лишь ее собственные мысли и прекрасная природа, и она ощущала себя бесконечно счастливой из-за того, чем обладала, и из-за того, что ей удалось сбежать.
Так однажды она покинула леди Сесил, которая сидела и мило улыбалась краснолицему эсквайру, страдавшему подагрой, и спокойно выслушивала его разъяренную супругу, негодовавшую, что ее имя поместили в самый конец благотворительного списка. Элизабет тихонько юркнула в стеклянную дверь, выходившую на лужайку, и, порадовавшись своему спасению, поспешила присоединиться к небольшой компании детей, которые бежали к парку.
— Без шляпки, мисс Фолкнер! — воскликнула мисс Джервис.
— Да! И солнце греет. Вы все равно не идете под зонтиком, мисс Джервис; отдайте его мне, и пойдемте в тень. — Взяв за руку своего любимчика из числа детей леди Сесил, она произнесла: — Пойдем в гости. У мамы визитеры, и мы тоже поищем, кого навестить. Вот лорд Олень и его жена, прекрасная леди Олениха. А вот и маленький мистер Олененок; мистер Олененок, какой у вас красивый пятнистый сюртук!
Малыш был очарован; они побродили по полянам среди папоротников, спустились в сумрачную лощину на другой стороне парка и присели под раскидистым дубом. Они вели серьезный разговор о том, куда бегут облака и откуда появилось первое дерево, когда мимо проскакал джентльмен, незаметно въехавший в ворота парка; внезапно он остановил лошадь, вздрогнул, и они с Элизабет узнали друг друга, и оба удивленно вскрикнули.
— Мистер Невилл! — воскликнула она, и на миг ее сердце переполнилось тысячей воспоминаний.
Она вспомнила, как благодарна ему была за все, что он для нее сделал, об их прощании и о своих многочисленных предположениях на его счет с момента их последней встречи. Он, кажется, был очень рад ее видеть, и выражение мрачной задумчивости, которое часто появлялось на его лице, сменилось улыбкой, проникшей ей в самое сердце. Он соскочил с лошади, отдал поводья конюху и вместе с Элизабет и ее маленьким спутником зашагал к дому.
Последовали объяснения и новые открытия. Оказывается, Невилл и был тем самым хваленым братом леди Сесил, которого та ждала! Как странно, что Элизабет не узнала об их родстве еще в Марселе. Но тогда все ее мысли были о Фолкнере. Невилл удивился, выяснив, что тот поправился, и очень этому обрадовался. Он с нежностью и восхищением смотрел на стоявшее рядом с ним прелестное создание, чье мужество и неустанная забота спасли жизнь отцу. Она совсем не напоминала себя прежнюю, когда ее лицо было омрачено страхом, беспокойный и бдительный взгляд неотрывно следил за бледным ликом отца, а мысли занимала одна лишь беспросветная тревога. Теперь она сияла юной красотой, одухотворенной пробудившимися в ней счастливыми и радостными чувствами, которые всегда были частью ее натуры. Однако это самое обстоятельство огорчило Невилла. Его сердце по-прежнему тяготила печаль, и ему казалось, что его скорее поймет скорбящая страдалица, чем та, что теперь выглядела совсем беззаботной. Впрочем, вскоре он перестал об этом тревожиться, так как Элизабет со свойственной восприимчивому уму деликатной тактичностью умерила веселость своей речи, чтобы не вступать в слишком явное противоречие с загадочной меланхолией спутника.