Подняли всю деревню. Слуг и крестьян разослали в разные стороны; кто-то ехал верхом, кто-то ушел пешком. Хотя дело было летом, ночь выдалась ненастной, бушевала буря; свирепствовал западный ветер, высокие деревья клонились к земле, ревела и завывала непогода, сбивая с толку и препятствуя попыткам услышать крики и различить посторонние звуки.
Дромор расположен в живописной, но дикой и малонаселенной части Камберленда, на краю равнины, формирующей побережье; перед спуском к морю рельеф перестает быть ровным и испещрен холмами, лощинами и рвами. Наверху нет тропы, которая вела бы к морю, но, ступив на дорогу, ведущую в Ланкастер, они приблизились к океану, и промежутки между порывами ветра заполнились далеким ревом волн. На этой дороге, на расстоянии около пяти миль от дома, нашли Джерарда. Тот лежал в состоянии, близком к ступору; это, конечно, был не сон: одежда насквозь промокла от дождя, руки и ноги онемели от холода. Когда его нашли и привели в чувство, он начал дико озираться и звать мать; ужас читался на его лице, и, казалось, он повредился умом от внезапного чудовищного потрясения. Его отвели домой. Отец подбежал к нему и бросился расспрашивать, но мальчик лишь кричал, что у него «увели маму»; его жалобный крик — «Вернись, мама, остановись! Остановись ради меня!» — наполнил всех присутствующих ужасом и отчаянием. Скорее послали за врачом; тот обнаружил, что у мальчика поднялся жар, вероятно из-за испуга и пребывания под открытым небом во время грозы, а также потому, что он уснул в мокрой одежде на холоде. Прошло много дней, прежде чем угроза его жизни миновала и он перестал бредить, и все равно он продолжал кричать, что его маму «увели» и та не желала подождать его и остановиться. Часто он пытался встать с кровати и отправиться ее искать.
Наконец рассудок к нему вернулся; он стал понимать, где находится, и туманно припоминать события, что непосредственно предшествовали его болезни. Его пульс успокоился, сознание восстановилось, он лежал молча и неотрывно смотрел на дверь своей комнаты. Наконец он забеспокоился и стал звать мать. Привели мистера Невилла — тот просил послать за ним, когда к сыну вернется способность рационально мыслить. Джерард бросил на отца разочарованный взгляд и снова пробормотал: «Я хочу к маме».
Опасаясь, что душевное смятение вновь приведет к лихорадке, отец ответил, что мама устала и спит, поэтому ее нельзя тревожить. «А когда она вернется? — воскликнул мальчик. — Тот человек не увел ее насовсем? Карета приехала?»
Эти слова всколыхнули утихшие было тревоги. Боясь допрашивать мальчика напрямую и не желая его напугать, мистер Невилл послал к нему няню, что заботилась о нем с младенчества, и поручил ей выудить у ребенка сведения. История Джерарда была безумной и странной, и, надо отметить, все рассказанное той женщине несколько отличалось от версии, которой он придерживался впоследствии, — не сами факты, но оттенки. Его отец объясняет это попытками обелить мать; сам же Джерард утверждает — и я ему верю, — что время и опыт помогли ему понять мотивы ее действий и пролили свет на слова и поступки, которые ему запомнились, и обстоятельства, что прежде казались непонятными, предстали как на ладони, когда он осознал истинный смысл обрывков разговора, что сперва казались его лишенными.
Итак, он рассказал няне, что мама повела его на прогулку по парку, отперла своим ключом калитку, ведущую на тропинку, и там ее ждал джентльмен.
— Видел ли он этого джентльмена раньше? — поинтересовалась Элизабет.
— Нет, он его не знал, и незнакомец не обратил на него внимания; он слышал, как мама назвала его Рупертом. Мама взяла незнакомца за руку, и вместе они пошли по тропинке; Джерард иногда забегал вперед, а иногда шел рядом с мамой. Взрослые серьезно разговаривали; один раз мама заплакала, и он, Джерард, очень рассердился на джентльмена за то, что тот довел маму до слез; он взял ее за руку и стал умолять оставить незнакомца и уйти, но она поцеловала мальчика и велела ему бежать домой, сказав, что они скоро последуют за ним.