Там мы остановились, мама протянула руку и сказала „Прощай“ и что-то еще; тут вдруг послышался стук колес, и на полном ходу из-за поворота выехала коляска. Она остановилась совсем близко; мама держала меня за руку, и ее рука дрожала. Незнакомец произнес: „Видишь, я не обманывал: я действительно уезжаю и скоро буду очень далеко. Хочу побыть с тобой еще лишь полчаса; сядь в карету, холодает“. Мама ответила: „Нет, нет, уже поздно, прощай!“ — но незнакомец подтолкнул ее вперед, и через миг подхватил и приподнял; он казался сильнее двух мужчин, вместе взятых; он посадил ее в карету, потом сел сам и крикнул, чтобы я запрыгивал следом; я бы так и сделал, но тут возничий хлестнул лошадей. Карета внезапно тронулась, я пошатнулся и чуть не попал под колеса; услышал, как мама вскрикнула, но, когда поднялся, карета была уже далеко, и хотя я кричал очень громко, что было сил, и звал маму; хотя бежал так быстро, что вскоре запыхался, я больше не слышал ее зов и сам стал кричать и плакать, а потом бросился на землю. Я лежал, пока мне не показалось, будто я услышал стук колес; тогда я вскочил и снова побежал, но это был лишь гром; он грохотал, ревел ветер, дождь лил сплошной пеленой, и вскоре ноги перестали меня держать, я рухнул наземь и забыл обо всем; думал лишь о том, что мама должна вернуться, а я должен ее ждать. Вот моя история, няня; каждое слово в ней — правда; неужели теперь не ясно, что маму увезли силой?»
«Да, — отвечала женщина. — Никто в этом не сомневается, юный мастер Джерард, но почему она тогда не возвращается? В христианской стране вроде нашей ни один мужчина не смог бы удерживать ее против воли!»
«Да потому что она мертва или в заточении, — ответил мальчик и разрыдался. — Но я вижу, что ты такая же злая, как остальные, и дурного мнения о маме. Ненавижу тебя и всех! Всех, кроме мамы!»
С того дня Джерард полностью переменился; от его мальчишеской веселости не осталось и следа, он постоянно размышлял о несправедливости, жертвой которой пала его мать, и безумно раздражался, что никакими доводами не может убедить окружающих в ее абсолютной невиновности. Он сделался угрюмым, скрытным, замкнулся в себе, но главное — начал сторониться отца. Прошло несколько месяцев; поиски, начавшиеся с желания помочь миссис Невилл, продолжались уже из жажды возмездия; не жалели ни сил, ни средств, но все было тщетно. Стали поговаривать, что беглецы уехали в Америку, а шансы найти двух людей, решивших скрываться на этом большом континенте, были крайне малы. Навели справки в Нью-Йорке и других крупных городах, но все понапрасну.
Странным и самым загадочным обстоятельством этой истории было отсутствие малейших догадок по поводу личности незнакомца. Он словно свалился с неба, хотя было очевидно, что они с миссис Невилл знакомы давно. Его звали Рупертом, но никто из окружения Невиллов не знал человека с таким именем. Возможно ли, что Алитея была влюблена до замужества? Если да, она тщательно скрывала это, так как ее муж никогда ни о чем подобном не подозревал. Детство она провела с матерью; отец все время находился в плаваниях. Мать умерла, когда Алитее было шестнадцать лет; через некоторое время ее отец вышел в отставку, и она поселилась с ним. Он уверял сэра Бойвилла, что у его дочери никогда не было воздыхателей, и сэр Бойвилл не сомневался в правдивости этих слов, хотя был очень ревнив. Возможно ли, что в первые годы брака Алитея полюбила другого? Неужели поэтому она и решила уединиться в деревне — чтобы не поддаться искушению? Имя «Руперт», скорее всего, было вымышленным; сэр Бойвилл попытался вспомнить, были ли у Алитеи близкие друзья, и отыскать ключи к ее исчезновению. Тщетно он перебирал все мельчайшие детали и имена всех посетителей: он не вспомнил ничего, что пролило бы свет на личность незнакомца. И все же он вбил себе в голову, что несколько лет назад Алитея привязалась к мужчине, который безумно ее полюбил. Эта мысль теперь отравляла все его существование. Другой бы порадовался добродетели, из-за которой она оставила того, кого любила, и предпочла уединиться за городом, но эта загадка там, где все казалось искренним и откровенным, растрата сердца, тайная мысль, которая никак не проявлялась вовне, однако управляла всеми действиями, — вот что, как червь-древоточец, снедало гордость сэра Бойвилла и его уязвимое себялюбие. Скоро он уже не сомневался, что она тайно любила другого, и, хотя признавал, что незнакомец, вероятно, лукавством выманил ее из дома и увез силой, полагал, что в конце концов она принесла материнский долг и любовь в жертву всепоглощающей страсти и продолжила скрываться уже добровольно.