Седой помог Давыдову выбраться из люка. Профессор, оказавшись на свежем воздухе, жадно хватал ртом воздух, его грудь высоко вздымалась. Он выглядел ужасно – изможденный, грязный, в порванной одежде, но в его глазах светилась жизнь.
«Мы… мы сделали это… – прошептал он, неверяще оглядываясь по сторонам. – Мы выбрались…»
«Рано радоваться, профессор, – Седой внимательно осматривал окрестности. – Мы всего лишь вырвались из клетки. Но зоопарк все еще вокруг нас. И охотники где-то рядом.»
Его слова подтвердились почти сразу. Со стороны «Кванта» донесся знакомый рокот – в небо один за другим поднялись два винтокрыла Анклава и начали описывать широкие круги над прилегающей территорией, явно прочесывая местность. А чуть позже они увидели, как из ворот института выехали несколько бронемашин и рассыпались по окрестным дорогам и проселкам, начиная методичный поиск.
«Похоже, Воронцов не собирается нас так просто отпускать, – Седой помог Давыдову подняться. – Нам нужно уходить отсюда. И как можно быстрее. Пока они не наткнулись на наш след.»
Они двинулись на север, стараясь держаться в тени деревьев и развалин, подальше от открытых пространств. Их целью была Москва-река, до которой, по расчетам Седого, было еще несколько километров. Если им удастся добраться до реки, то можно будет попытаться уйти по воде или скрыться в многочисленных коллекторах и руинах на ее берегах.
Но преследование не прекращалось. Винтокрылы то и дело появлялись над ними, заставляя их замирать на месте или прятаться в ближайших развалинах. Несколько раз они едва не наткнулись на патрули Анклава, прочесывавшие местность. Седой, используя весь свой опыт и звериное чутье, умудрялся уводить их от опасности в самый последний момент.
Давыдов, несмотря на свою слабость, держался из последних сил. Он понимал, что сейчас он – обуза для Седого, но он также понимал, что его знания – это единственное, что может оправдать жертву Рыжего и все те неимоверные усилия, которые приложил Седой для его спасения.
«Я… я могу еще немного… потерпеть, – хрипел он, когда Седой в очередной раз предлагал ему сделать короткий привал. – Нам… нам нельзя останавливаться…»
Они шли уже несколько часов, когда силы окончательно начали их покидать. Рана на плече Седого, полученная еще в коллекторе, снова открылась и кровоточила, пропитывая одежду. Давыдов едва передвигал ноги, его дыхание стало прерывистым и тяжелым. А впереди, насколько хватало глаз, простиралась все та же безрадостная, враждебная Пустошь – руины, заросшие бурьяном поля, редкие островки мутировавшего леса.
«Нужно… найти укрытие… – Седой тяжело дышал, осматриваясь по сторонам. – Хотя бы на пару часов… передохнуть…»
Он заметил вдалеке остов какого-то большого здания, похожего на старый речной вокзал или портовый склад. Оно находилось недалеко от предполагаемого русла реки.
«Попробуем добраться туда, – решил он. – Может, там удастся немного перевести дух и решить, что делать дальше.»
Собрав последние силы, они двинулись к этому зданию. Позади все еще слышался отдаленный рокот винтокрылов и лай собак – Анклав не собирался прекращать погоню. Они были за периметром «Кванта», но еще далеко не в безопасности. Их отчаянная борьба за выживание продолжалась.
Глава 45
Глава 45: Горечь Потери, Жажда Жизни
Развалины старого речного вокзала, или того, что от него осталось, встретили их гулкой тишиной и запахом тины и рыбы-мутанта. Массивное здание с выбитыми окнами и обвалившейся крышей, построенное когда-то в помпезном сталинском ампире, теперь представляло собой печальное зрелище. Но оно, по крайней мере, давало укрытие от ветра и любопытных глаз – как человеческих, так и механических. Седой, почти волоком таща за собой обессилевшего Давыдова, нашел относительно целую каморку, бывшую то ли билетной кассой, то ли подсобкой смотрителя. Дверь сорвана с петель, в углу – куча мусора и старого тряпья, но хотя бы крыша над головой и три стены.
«Здесь… здесь немного передохнем, профессор,» – Седой осторожно опустил Давыдова на пол, прислонив его к стене. Сам он тяжело оперся об автомат, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Адреналин, гнавший его вперед последние несколько часов, начал отступать, и на смену ему пришла всепоглощающая усталость и боль. Рана на плече снова кровоточила, пропитав куртку липкой, горячей влагой.
Давыдов сидел молча, закрыв глаза, его грудь высоко и часто вздымалась. Он был на пределе. Еще немного – и старый гуль просто отключится.
Седой достал из рюкзака остатки бинта и пузырек с антисептиком – трофеи из аптечки «Трубных Дьяволов». Сцепив зубы, он кое-как перевязал себе плечо. Потом достал флягу. Воды в ней оставалось всего на пару глотков. Он протянул ее Давыдову.
«Пейте, профессор. Вам нужнее.»
Давыдов открыл глаза, благодарно кивнул и сделал несколько жадных, судорожных глотков.
«Спасибо, Орлов,» – прохрипел он. – «Вы… вы спасли мне жизнь. Опять.»
Седой ничего не ответил. Он сел на пол напротив профессора, прислонившись спиной к холодной, влажной стене. И тут его накрыло.
Рыжий.
Образ мальчишки – веснушчатое лицо, рыжая, вечно взъерошенная шевелюра, наивная, восторженная улыбка, а потом – отчаянная решимость в глазах перед последней, самоубийственной атакой… все это встало перед его мысленным взором с такой ясностью, что Седой заскрипел зубами, чтобы не заорать от боли.
Мальчишка. Щенок. Он ведь почти уговорил Ирину Петровну не брать его. Почти. А теперь… теперь его нет. И все из-за него, из-за Седого. Из-за этой проклятой миссии, из-за этого старого гуля, который сидел сейчас напротив и жадно глотал воду, купленную ценой жизни Рыжего.
«Зря я его взял… – прошептал Седой, сам не замечая, что говорит вслух. – Зря… Он должен был остаться на «Маяковской»…»
Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Горечь потери, смешанная с чувством вины и бессильной яростью, захлестнула его с головой. Он вспомнил, как Рыжий неумело, но с таким упорством пытался ему подражать, как радовался каждой его похвале, как верил в успех их дела. И как он, не раздумывая, бросился на верную смерть, чтобы дать им шанс…
«Не вините себя, Орлов,» – тихий, скрипучий голос Давыдова вырвал его из этого омута самобичевания. – «Он сделал свой выбор. Сознательно. И это был выбор не мальчика, но мужчины.»
Седой поднял на него тяжелый, налитый кровью взгляд.
«Вы не понимаете, профессор… Он… он был еще совсем ребенок…»
«Ребенок? – Давыдов криво усмехнулся. – В вашем мире, Орлов, дети перестают быть детьми очень рано. Или не успевают ими стать вовсе. Я видел его глаза перед тем, как он… как он бросился на этих солдат. В них не было страха. Была только ярость и решимость. Он умер не зря. Он купил нам время. И дал шанс вашей «Маяковской». Не многие в этом проклятом мире могут похвастаться такой смертью.»
Он помолчал, потом добавил, уже мягче: «Потери – это то, что делает нас теми, кто мы есть, в этом мире. Я за свои двести с лишним лет потерял стольких, что и не сосчитать. Каждая потеря – это шрам на сердце. Но главное – не дать этим шрамам сломить себя. Иначе их жертвы будут действительно напрасны.»
Седой молчал, глядя в одну точку невидящими глазами. Слова профессора, как ни странно, немного успокоили его. Не принесли облегчения, нет. Боль от потери Рыжего все еще разрывала его изнутри. Но к ней примешалось что-то еще – какая-то холодная, звенящая пустота, а потом – упрямая, злая решимость. Решимость выжить. Вытащить этого старого гуля. Добраться до «Маяковской». Сделать так, чтобы жертва Рыжего не была напрасной.
Жажда жизни, почти угасшая под гнетом усталости и отчаяния, снова начала просыпаться в нем. Он жив. Давыдов жив. А значит, еще не все потеряно.
«Вы правы, профессор, – наконец сказал он, его голос был хриплым, но твердым. – Не время раскисать. Они идут по следу. И долго здесь оставаться нельзя.»
Он поднялся, превозмогая боль в раненом плече и общую слабость. Осмотрел их убогое убежище.