«Погодите, Орлов, – прошептал он. – Эта баржа… она не простая. Судя по конструкции и остаткам оборудования, это какой-то старый земснаряд или кабелеукладчик. Здесь должны быть мощные генераторы и лебедки. Если они еще не совсем сгнили…»
Он вдруг указал костлявым пальцем на большой металлический ящик в углу трюма, опутанный толстыми кабелями. «Вон там! Это главный распределительный щит! А рядом… да, я не ошибся! Аварийный дизель-генератор ДГ-100! Довоенный, конечно, но надежный, как… как автомат Калашникова!»
Седой посмотрел на указанное профессором место, потом на самого Давыдова. «Вы хотите сказать… что эту рухлядь можно запустить?»
«Наука, молодой человек, иногда требует некоторого оптимизма и здорового авантюризма! – в глазах Давыдова блеснул знакомый безумный огонек. – Если в баках осталось хоть немного солярки, а проводка не вся сгнила, то мы можем устроить этим ребятам наверху небольшой… сюрприз. Или хотя бы отвлечь их внимание.»
Терять им было нечего. Пока анклавовцы прочесывали палубу и берег, Седой, следуя указаниям Давыдова, который, казалось, помолодел лет на сто и теперь сыпал техническими терминами и довоенными матерными выражениями, принялся копаться во внутренностях древнего генератора. Рыжий… эх, Рыжий бы сейчас пригодился со своей ловкостью и смекалкой. Но Рыжего не было, и Седому приходилось отдуваться за двоих, одновременно выполняя роль механика и охранника.
«Так, этот кабель – на стартер… нет, не тот, чтоб тебя! Вот этот, с двойной изоляцией! – командовал Давыдов, тыча тростью в переплетение проводов. – А теперь замкни вон те два контакта на реле! Только осторожно, там еще может быть остаточное напряжение!»
Седой, используя свой нож и кусок проволоки, следовал его инструкциям. Раздался треск, посыпались искры, запахло горелой изоляцией.
«Есть! – торжествующе воскликнул Давыдов, когда один из индикаторов на панели генератора тускло засветился красным. – Система под напряжением! Теперь… теперь самое главное – провернуть маховик! Орлов, вся надежда на вашу физическую силу!»
Маховик старого дизеля был огромным и покрытым ржавчиной. Седой, сцепив зубы и напрягая все мышцы, налег на него. Раз, другой… Маховик не поддавался.
«Сильнее, молодой человек! Представьте, что вы пытаетесь свернуть шею Воронцову!» – подбадривал его Давыдов.
Седой зарычал от натуги, раненое плечо пронзила острая боль, но он продолжал давить. И вот, с протяжным, ржавым стоном, маховик медленно провернулся. Еще одно усилие – и дизель, чихнув несколько раз черным, вонючим дымом, который тут же заполнил трюм, вдруг затрясся, затарахтел и, наконец, с оглушительным ревом завелся.
Баржа содрогнулась от вибрации. Наверху, на палубе, послышались встревоженные крики анклавовцев.
«Отлично! – Давыдов сиял, как начищенный пятак. – А теперь – главный фокус! Видите тот большой рубильник на щите? С надписью «Аварийный сброс»? Врубайте его! И бежим отсюда со всех ног!»
«А что он делает, этот рубильник?» – спросил Седой, пробираясь к щиту сквозь клубы едкого дыма.
«Он переключает всю мощность генератора на старые прожекторы и сирену этой баржи! – с дьявольской ухмылкой пояснил Давыдов. – Должно получиться очень… эффектно! Настоящий «безумный Fallout», как вы любите говорить!»
Седой добрался до рубильника, взялся за его массивную рукоятку.
«На счет три, профессор! И сразу к тому пролому в борту, который мы видели! Три!»
Он с силой рванул рубильник вниз.
В тот же миг баржа взревела, как раненый зверь. На ее мачтах вспыхнули ослепительным светом несколько огромных, чудом уцелевших прожекторов, их лучи хаотично заметались по небу и окрестным руинам. Одновременно с этим завыла старая, но на удивление мощная сирена, ее звук, усиленный эхом от воды и развалин, был способен поднять и мертвых.
«Что за черт?!» – донеслись с берега панические крики анклавовцев. Судя по звукам, они бросились к барже, пытаясь понять, что происходит.
А Седой и Давыдов, воспользовавшись этой суматохой, уже вылезали через пробоину в противоположном борту баржи, оказавшись по пояс в холодной, грязной воде Москвы-реки.
«Теперь куда, профессор?» – крикнул Седой, перекрывая вой сирены.
«Вплавь… к тому берегу! – Давыдов указал на противоположный, менее застроенный берег. – Там… там должны быть старые коллекторы… городской канализации… Если мы до них доберемся…»
Они поплыли, отчаянно работая руками и ногами, стараясь как можно быстрее отдалиться от ревущей и светящейся всеми огнями баржи, которая сейчас привлекла к себе внимание всех патрулей Анклава в округе.
Седой обернулся. Он увидел, как анклавовцы окружили баржу, как винтокрыл завис над ней, освещая ее своим прожектором. Потом раздалось несколько взрывов – похоже, солдаты Анклава, не разобравшись в чем дело, решили на всякий случай уничтожить источник этого безумного концерта. Баржа накренилась, из нее повалил густой черный дым.
«Кажется, наш отвлекающий маневр удался, – Седой усмехнулся, отплевываясь от воды. – Профессор, вы гений! Настоящий гений безумной науки!»
«Знания – сила, молодой человек, – Давыдов тяжело дышал, но в его голосе слышалось удовлетворение. – Даже если этим знаниям уже больше двухсот лет. Главное – уметь их правильно применять.»
Они выбрались на противоположный берег, мокрые, замерзшие, но живые. И, самое главное, – оторвавшиеся от преследования. Хотя бы на время. Отвлекающий маневр, устроенный профессором Давыдовым с помощью древней довоенной техники, сработал идеально. Он доказал, что даже в этом разрушенном мире настоящие знания все еще могут быть сильнее грубой силы и передовых технологий.
Глава 48
.
Глава 48: Ночь в Руинах
Противоположный берег Москвы-реки встретил их такой же разрухой и запустением, как и тот, с которого они только что сбежали. Но здесь, по крайней мере, не было слышно воя сирен и команд анклавовцев. Только ветер гулял по пустым глазницам окон да плеск грязной воды о размытый берег. Седой, почти не чувствуя боли от раненого плеча – адреналин и холодная ярость все еще делали свое дело – выволок обессилевшего Давыдова на относительно сухой участок суши под прикрытием останков какого-то речного сооружения, похожего на старую пристань или дебаркадер.
«Здесь… здесь мы немного передохнем, профессор, – Седой опустил его на кучу прелых листьев и какого-то тряпья, забившегося под навес. – Нужно обработать вашу ногу и мою царапину. И решить, что делать дальше.»
Давыдов только кивнул, не в силах говорить. Его лицо было серым, дыхание – прерывистым. Седой достал из своего скудного медицинского набора последний бинт и пузырек с антисептиком. Кое-как он обработал рваную рану на голени профессора, которую тот получил, выбираясь из баржи, и перевязал свое плечо.
Ночь опустилась на мертвый город, холодная и беззвездная. Они сидели в темноте, прижавшись друг к другу для тепла, и молчали. Голод давал о себе знать тупой, сосущей болью в желудке. Запасов еды у них не осталось совсем. Воды – тоже.
Из их укрытия, через пролом в стене, открывался вид на реку и то, что когда-то было сердцем огромной страны. В слабом, призрачном свете луны, изредка проглядывавшей сквозь тучи, виднелся полуразрушенный Большой Каменный мост, одна из его арок обвалилась в воду. А за ним, на холме, чернела грозная громада Кремля – его древние стены с зубцами, башни с оборванными или тускло отсвечивающими рубиновыми звездами. Когда-то это был символ несокрушимой мощи и величия. Теперь – лишь молчаливый, скорбный памятник погибшей цивилизации.
«Красиво, не правда ли? – неожиданно нарушил молчание Давыдов, его голос был слабым, но ровным. Он смотрел на Кремль. – Сколько власти, сколько амбиций, сколько крови было пролито за эти стены… И ради чего? Чтобы все это превратилось в радиоактивную пыль?»
Седой ничего не ответил. Он не привык к философским рассуждениям. Его мир был проще и жестче: есть враг, есть цель, есть задача выжить.