«Куда уходить, Степан? – устало возразила тетя Поля, ее голос был тихим и дребезжащим. – Старики, дети… мы их не донесем. Да и кто нас ждет там, в других туннелях? Везде свои проблемы, своя вражда. Помнишь, как беженцев с «Цветного Бульвара» гнали отовсюду, пока они все не перемерли от голода и болезней?»
«Может, попробовать пробиться к какому-нибудь большому складу? – неуверенно предложил Борода. – Вдруг повезет, найдем дизель-генератор портативный, топливо к нему…»
«Дизель? – Матвеич криво усмехнулся, впервые подав голос. – А ты его сюда на чем потащишь, Степа? На горбу? И где ты видел склады, которые за двадцать лет еще не обчистили до нитки такие же вот бедолаги, как мы? Нет, это все пустые фантазии. Если и есть где рабочие генераторы, то они либо под охраной таких головорезов, что нам и соваться не стоит, либо в таких радиоактивных зонах, что и минуты не протянешь.»
Седой слушал молча, перебирая в уме варианты. Все они были один хуже другого. Эвакуация – это паника, давка, потери среди гражданских еще на выходе со станции, а дальше – неизвестность и почти гарантированная гибель от мутантов, рейдеров или просто от голода и холода в незнакомых туннелях. Попытка найти новый генератор – сродни поиску иголки не то что в стоге сена, а в целом поле радиоактивного пепла. У него было всего полтора десятка более-менее боеспособных мужиков, вооруженных самопалами да парой ржавых «калашей» с ограниченным боезапасом. Против серьезной охраны или хорошо укрепленного объекта они были ничто.
«Что скажешь, Седой?» – Ирина Петровна посмотрела на него. Она всегда прислушивалась к его мнению, особенно в вопросах, касающихся безопасности и выживания за пределами станции.
«Плохи наши дела, Ирина Пална, – ровно ответил он. – Борода прав в одном: сидеть здесь – медленная смерть. Но и уходить сейчас, без подготовки, без четкой цели – безумие. Потеряем больше половины еще в пути. Если бы у нас был хотя бы месяц на подготовку, на разведку… Но у нас нет этого месяца. У нас есть дни, может быть, неделя, пока не кончится вода и еда, и пока люди не начнут звереть от отчаяния.»
Он сделал паузу, обводя взглядом присутствующих. «Любой дальний поход за призрачным генератором – это экспедиция в один конец для тех, кто пойдет. Слишком малы шансы найти что-то стоящее и притащить сюда.»
В «кабинете» повисла тяжелая тишина. Каждый думал о своем, но мысли у всех были схожи – они в ловушке. Свеча коптила, отбрасывая на стены уродливые, пляшущие тени.
«Значит, тупик?» – глухо спросила тетя Поля, и в ее голосе прозвучало отчаяние.
И тут Матвеич, который до этого сидел сгорбившись и безучастно глядя в пол, вдруг встрепенулся.
«Постойте-ка… – прохрипел он, и все взгляды обратились к нему. – Была одна история… еще до того, как все навернулось. Легенда, можно сказать. Среди наших, инженеров-энергетиков, ходили слухи…» Он закашлялся, собираясь с мыслями. «О профессоре одном. Давыдов фамилия. Артемий Борисович Давыдов. Гений, не иначе. Говорили, он работал над какими-то… компактными источниками энергии. Чуть ли не персональные реакторы размером с чемодан. Проект «Заря», кажется, назывался. Секретный, конечно, по линии оборонки шел.»
«И что с ним стало, с этим твоим Давыдовым?» – недоверчиво спросил Борода. – «Сгорел вместе со всеми, небось, в семьдесят седьмом.»
«А вот тут самое интересное, – Матвеич даже слегка оживился, в его выцветших глазах появился странный блеск. – Я пару лет назад, когда еще с торговцами с «Третьяковской» контачил, слышал от одного… он клялся, что видел гуля, очень похожего на Давыдова по описаниям. И что этот гуль не простой бродяга, а с мозгами, и будто бы даже пытался где-то на севере, в каком-то заброшенном НИИ, свою лабораторию восстановить. Вроде как Анклав какой-то… или те, кто себя так называет, его потом изловили и держат где-то, пытаются его знания использовать.»
«Гуль-профессор с карманным реактором? – Седой не смог сдержать усмешки. – Матвеич, ты часом не грибов Бородиных переел? Звучит как сказка для детишек, чтобы не боялись темноты.»
«Может, и сказка, – не обиделся старик. – Но я своими ушами слышал. И тот торговец – мужик серьезный был, не трепло. А что гуль… так радиация, она такая, знаешь ли. Кого убивает, а кого и «награждает» долголетием, хе-хе. Чем не вариант, а? Если этот Давыдов действительно жив и действительно что-то знает про компактные реакторы… это наш единственный шанс. Шанс один на миллион, но он есть.»
Ирина Петровна слушала очень внимательно, ее пальцы сжались в кулаки. Седой видел, как в ее глазах, еще недавно полных тревоги, загорелся огонек – отчаянной, почти безумной надежды.
«Гуль… Анклав… НИИ на севере…» – пробормотала она. «Слишком много «если», Игнат. Слишком расплывчато. Но…» Она посмотрела на Седого. «Что думаешь? Если это правда, хотя бы часть правды…»
Седой молчал с минуту, взвешивая. Легенда о гениальном ученом, способном решить все их проблемы. Звучало как бред сумасшедшего. Но альтернативы? Медленная смерть от удушья и голода на станции? Или быстрая и почти гарантированная – в самоубийственной вылазке за призрачным генератором или при попытке эвакуации?
«Риск огромный, – наконец сказал он. – Найти этого Давыдова, если он вообще существует, да еще и вытащить его из лап какого-то «Анклава»… это почти невозможно для нас. Но, – он усмехнулся без тени веселья, – «почти невозможно» звучит чуть лучше, чем «совсем невозможно». Если выбирать между тем, чтобы сидеть сложа руки и ждать конца, и тем, чтобы попытаться сделать хоть что-то, пусть и с мизерным шансом на успех… я выбираю второе. По крайней мере, это будет осмысленное действие.»
Он посмотрел прямо в глаза Ирине Петровне. «Если есть хоть малейшая зацепка, где искать этого профессора, и если вы решите, что это наш путь – я готов пойти.»
Тетя Поля перекрестилась. Борода задумчиво поскреб свою густую растительность на подбородке. Матвеич смотрел на Ирину Петровну с затаенной надеждой.
«Хорошо,» – медленно произнесла глава станции, и ее голос снова обрел твердость. «Значит, так тому и быть. Это наш последний довод. Наша последняя ставка. Мы должны узнать все возможное об этом профессоре Давыдове и о том, кто его держит. И если потребуется – мы отправим экспедицию.»
Она обвела всех тяжелым взглядом. «Всем молчать об этом разговоре. Паника нам не нужна. Нужна информация и трезвый расчет. Седой, Борода, Матвеич – соберите все слухи, все обрывки сведений, что когда-либо слышали о подобных вещах. Любая мелочь может оказаться важной.»
Свеча на столе догорала, ее пламя становилось все меньше, угрожая вот-вот погаснуть. Но в этом маленьком, душном «кабинете», в сердцах пяти человек, только что зародилась крошечная, почти безумная, но все же – надежда. Надежда по имени Давыдов.
Глава 4
Глава 4: Искра Информации
Два дня минуло с той ночи, как «Маяковская» погрузилась в полумрак и холод. Два дня, которые растянулись в вечность. Станция жила на пределе. Тусклые огоньки самодельных жировых ламп, свечей и редких, чудом работающих батарейных фонариков выхватывали из темноты изможденные, тревожные лица. Воду выдавали строго по пол-литра на человека в сутки, и очередь к единственной работающей ручной помпе, которую Матвеич с Зубовыми спешно приладили к резервуару, выстраивалась с самого рассвета – если можно было назвать рассветом тот короткий период, когда на станции становилось чуть менее темно из-за пробивающегося откуда-то сверху, через многочисленные перекрытия и толщу земли, далекого света угасающего дня.
Воздух стал тяжелым, спертым. Вентиляционные шахты, лишенные принудительной тяги, почти не работали, и запахи нечистот, гниющих отходов и немытых тел смешивались с чадом от буржуек, создавая удушливую атмосферу. Люди стали раздражительнее, чаще вспыхивали ссоры из-за лишнего куска грибного хлеба или глотка воды. Седой и его немногочисленная охрана сбивались с ног, пытаясь поддерживать хотя бы видимость порядка.
Поиски информации о профессоре Давыдове, предпринятые по приказу Ирины Петровны, пока не давали никаких результатов, кроме тех туманных слухов, что пересказал Матвеич. Седой и Борода опросили всех старожилов, всех, кто когда-либо контактировал с заезжими торговцами или сталкерами с других станций. Никто ничего конкретного не знал. Легенда оставалась легендой, призрачной соломинкой, за которую отчаянно цеплялось сознание.