- Папаша! -тоскливо воскликнула Любовь. - Но ведь в книгах и газетах защищают общие интересы, всех людей.
- А в какой газете написано про то, что тебе жить скучно и давно уж замуж пора? Вот те и не защищают твоего интересу! Да и моего не защищают... Кто знает, чего я хочу? Кто, кроме меня, интересы мои понимает?
- Нет, папаша, это всё - не то, не то! Я не умею возразить вам, но я чувствую - это не так! - говорила Любовь почти с отчаянием.
- То самое! - твердо сказал старик. - Смутилась Россия, и нет в ней ничего стойкого: всё пошатнулось! Все набекрень живут, на один бок ходят, никакой стройности в жизни нет... Орут только все на разные голоса. А кому чего надо -никто не понимает! Туман на всем... туманом все дышат, оттого и кровь протухла у людей... оттого и нарывы... Дана людям большая свобода умствовать, а делать ничего не позволено, - от этого человек не живет, а гниет и воняет...
- Что же надо делать? - спросила Любовь, облокачиваясь на стол и наклоняясь к отцу.
- Всё! -азартно крикнул старик. -Всё делай!.. Валяй, кто во что горазд! А для того -надо дать волю людям, свободу! Уж коли настало такое время, что всякий шибздик полагает про себя, будто он - всё может и сотворен для полного распоряжения жизнью, - дать ему, стервецу, свободу! На, сукин сын, живи! Ну-ка, живи! А-а! Тогда воспоследует такая комедия: почуяв, что узда с него снята, - зарвется человек выше своих ушей и пером полетит - и туда и сюда... Чудотворцем себя возомнит, и начнет он тогда дух свой испущать...
Старик сделал паузу и с ехидной улыбкой, понизив голос, продолжал:
- А духа этого самого строительного со -овсем в нем малая толика! Попыжится он день-другой, потопорщится во все стороны и -вскорости ослабнет, бедненький! Сердцевина-то гнилая в нем... Ту -ут его, голубчика, и поимают настоящие, достойные люди, те настоящие люди, которые могут... действительными штатскими хозяевами жизни быть... которые будут жизнью править не палкой, не пером, а пальцем да умом. Что, скажут, устали, господа? Что, скажут, не терпит селезенка настоящего-то жару? - И, повысив голос, властным тоном старик закончил свою речь: - Ну, как теперь вы, такие -сякие, - молчать и не пищать! А то, как червей с дерева, стряхнем вас с земли! Цыц, голубчики! Вот оно как произойдет, Любавка! Хе -хе-хе!
Старику было весело. Его морщины играли, и, упиваясь своей речью, он весь вздрагивал, закрывал глаза и чмокал губами, как бы смакуя что-то...
- Ну и тогда-то вот те, которые верх в сумятице возьмут, - жизнь на свой лад, по-умному и устроят... Не шаля-валя пойдет дело, а- как по нотам! Не доживешь до этого, жаль!..
На Любовь слова отца падали одно за другим, как петли крепкой сети, падали, опутывая ее, и девушка, не умея освободиться из них, молчала, оглушенная речами отца. Глядя в лицо его напряженным взглядом, она искала опоры для себя в словах его и слышала в них что-то общее с тем, о чем она читала в книгах и что казалось ей настоящей правдой. Но злорадный, торжествующий смех отца царапал ей сердце, и эти морщины, что ползали по лицу его, как маленькие, темные змейки, внушали ей боязнь за себя пред ним. Она чувствовала, что он поворачивает ее куда-то в сторону от того, что в мечтах казалось ей таким простым и светлым.
- Папаша! -вдруг спросила она старика, повинуясь внезапно вспыхнувшей мысли и желанию. - Папаша! А кто, по-вашему, Тарас?
Маякин вздрогнул. Брови у него сердито зашевелились, он пристально уставился острыми глазками в лицо дочери и сухо спросил ее:
- Это что за разговор?
- Разве нельзя говорить про него? - тихо и смущенно сказала Любовь.
- Не хочу я о нем говорить... И тебе не советую! - Старик погрозил дочери пальцем и, сурово нахмурившись, опустил голову.
Но, сказав, что не хочет говорить о сыне, он, должно быть, неверно понял себя, ибо через минуту молчания заговорил хмуро и сердито:
- Тараска -тоже нарыв... Дышит жизнь на вас, молокососов, а вы настоящих ее запахов разобрать не можете, глотаете всякую дрянь, и оттого у вас -муть в башках... Тараска... Лет за тридцать ему теперь... пропал он для меня!.. Тупорылый поросенок...
- Что он сделал? - спросила Любовь, жадно вслушиваясь в речь старика...
- А кто это знает? Он сам, поди, теперь понять себя не может... ежели умен стал... А должно - стал-таки умником... не глупого отца сын... и потерпел немало... Балуют их, нигилистов!.. Мне бы их -я бы им указал дело... В пустыни! В пустынные места -шагом марш!.. Ну-ка вы, умники, устройте-ка здесь жизнь по своему характеру! Ну-ка! А в начальники над ними поставил бы крепких мужичков... Нуте -ка, честные господа, вас поили, кормили, учили - чему вы научились? Пожалуйте должок... Я бы ломаного гроша на них не истратил, а весь сок из них выжал бы -отдай! Человеком пренебрегать нельзя, -в тюрьму его посадить -мало! Ты переступил закон да и барин? Нет, ты мне поработай... От зерна одного колос целый родится, а чтобы человек без пользы пропадал -нельзя этого допускать!.. Расчетливый столяр каждой щепочке место в деле найдет -так человек должен быть израсходован с пользой для дела, весь, до последней своей жилки. Всякая дрянь в жизни место имеет, а человек - никогда не дрянь... Эх! плохо, когда сила живет без ума, да нехорошо, когда и ум без силы... Вот теперь Фомка... Кто это там лезет, взгляни -ка!
Обернувшись, Любовь увидала, что по дорожке сада, почтительно сняв картуз и кланяясь ей, идет Ефим, капитан "Ермака". Лицо у него было безнадежно виноватое, и весь он какой-то пришибленный. Яков Тарасович узнал его и, сразу обеспокоившись, крикнул:
- Что случилось?
- Так что -я к вам! -сказал Ефим, с низким поклоном остановившись у стола.
- Ну, вижу, ко мне... В чем дело? Где пароход?
-Пароход -там! -Ефим сунул рукой куда-то в воздух и тяжело переступил с ноги на ногу.
- Где, чёрт? Говори -что случилось? -гневно закричал старик.
Ефим вобрал в грудь много воздуха и медленно проговорил:
- Баржу № 9-й разбили. Человеку спину перешибли, - а одного совсем нет, так что, пожалуй, утоп...
- Та -ак! - зловеще измеряя глазами капитана, протянул Маякин. - Н -ну, Ефимушка, сдеру же я с тебя шкуру...
- Это не я! - быстро сказал Ефим.
- Не ты? - крикнул старик и весь затрясся. - Кто?
-- Сами хозяин...
- Фомка?! А ты, -ты что?
- Я - в люке лежал...
- А-а! Ты ле -жал...
- Связанный...
- Что -о? - взвизгнул старик тонким голосом.
- Позвольте по порядку... Так что они были выпимши и кричат: "Ступай прочь! я сам буду командовать!" Я говорю: "Не могу! Как я -капитан...""Связать, говорят, его!" И, связавши, спустили меня в люк, к матросам... А как сами были выпимши, то и захотели пошутить... Встречу нам шел воз... шесть порожних барж под "Черногорцем". Фома Игнатьич и загородили им путь... Свистали те... не раз... надо говорить правду - свистали!
- Ну-ну?
- Ну, и не справились... две передние навалило на нас... как они вдарили в борт нашей, мы и вдребезги... И они обе разбились... А нам куда горше пришлось...
Маякин встал со стула и засмеялся дребезжащим злым смехом. А Ефим вздыхал, разводил руками и говорил:
- Характер у них очень уж крупный... Тверезые они больше всё молчат и в задумчивости ходят, а вот подмочат вином свои пружины -и взовьются... Так что - в ту пору они и себе и делу не хозяин, а лютый враг - извините! Я хочу уйти, Яков Тарасович! Мне без хозяина - не свычно, не могу я без хозяина жить...