– Ну, и что ты собираешься надеть?
За этим следует радостный визг, и Пру пускается в пляс. А дальше мы обсуждаем достоинства ее голубого платья, которое подчеркнет голубизну ее глаз, против кремового с кружевной отделкой, которое подчеркнет золото ее волос. Мы хихикаем, а мама смотрит на нас безучастно. Пру перечисляет приметы его писем: «На нем ни чернильных пятен, ни клякс, значит, он либо точно знает, что хочет сказать, либо умеет ждать, прежде чем принять решение. Он почти не говорит о себе, стало быть, его никак не назовешь тщеславным. Качество бумаги предполагает, что он может быть человеком состоятельным. Только представьте, что вам не надо будет беспокоиться, чтобы у вас было вдоволь еды». Я подыгрываю ей, притворяясь, что не слышала от нее тех же слов в течение последних месяцев.
Она продолжает рассуждать о завидных качествах своего воздыхателя, а я вынимаю шпильки из косы. Волосы тут же рассыпаются. Я пропускаю несколько прядей между пальцами, и они блестят в свете камина. Я могу носить брюки, и мои руки часто бывают грязными, но волосы – единственная женственная черта, которой я дорожу. Это единственное, что объединяет нас с мамой. Длинные, густые, медного цвета волосы. Было время, когда она запускала в них пальцы и массировала мне больную голову. Каждый раз, как я начинаю заплетать косу, я словно чувствую легкие, будто поцелуи, касания ее пальцев, как это бывало, когда она учила меня в детстве. На мгновение у меня щиплет в глазах.
Я бросаю на нее взгляд, но она смотрит на что-то, невидимое ни мне, ни Пру. Она так и не оправилась после смерти Па, даже по прошествии стольких лет. Навеки замкнувшись в убежище, в котором схоронилось ее сердце. Я откашливаюсь, прогоняя грустные мысли, и подбрасываю дров в огонь, пока Пру собирает посуду. Ее веселая болтовня ненадолго стихает, она переводит дыхание, и я могу задать вопрос:
– Что ты будешь делать, если он окажется непривлекательным?
Она закатывает глаза:
– Я не верю, что так будет. А хоть бы и так, меня не волнует, как он выглядит. Я влюбилась в этого человека, а не в его внешность.
Убежденность, с которой она это говорит, звучит очень по-взрослому. И мне от этого не по себе. Она так быстро выросла. Только бы он не обидел ее.
Когда она тянется за моей миской, я пожимаю ей руку, прерывая ее порхающее движение:
– Очень рада за тебя.
Ее щеки наливаются румянцем, и я чувствую ответное пожатие.
ХРЯСЬ! Мы обе подскакиваем, поворачиваясь на этот звук к окну. Пру хватается за горло, когда что-то темное с грохотом бьется о стекло, отодвигается и снова наскакивает. Хрясь! Это ставень разболтался. Ветер свистит в камине, ворошит угли, подтверждая, что бояться нечего. Это только ветер. Но мое сердце чуть не выскакивает из груди.
– Боже правый, – нервно говорит Пру и смеется, покачивая головой.
Я выбегаю из дома закрепить расшатавшийся ставень и быстро проверить остальные. Ветер так разогнал туман, что стало видно дорогу, по крайней мере до второго фонарного столба. Воздух – это облачная река, находящаяся в постоянном движении. Порыв ветра швыряет волосы мне в лицо, и моя стремянка с грохотом падает на землю. Свернуться бы сейчас калачиком под одеялом и слушать свист и стоны ветра за окном – эта мысль кажется на редкость заманчивой, особенно на полный желудок. Но если ветер может расшатать ставни, то есть вероятность, что распахнется и дверца на фонарном столбе. Я всегда проверяю, чтобы они были хорошенько заперты, но мать-природу нельзя недооценивать.
Свет не должен погаснуть. В мои обязанности фонарщицы входит по крайней мере один обход деревни после того, как я зажгу фонари, чтобы убедиться, что огни по-прежнему ярко горят. Войдя в дом, я начинаю заплетать волосы обратно в косу, которую укладываю вокруг головы.
– Уже? – кривится Пру.
Я киваю, затем хватаю кепку и натягиваю, закрепляя булавкой, чтобы она плотней прилегала. Пру ставит посуду в раковину, а я накидываю на плечи куртку.
– Не помочь, пока я еще тут?
– Ну что ты. Мы с мамой справимся с посудой.
Она похлопывает маму по руке, как будто и вправду рассчитывает на ее участие, и я отворачиваюсь, пряча гримасу.
Выйдя на улицу, я едва успеваю ухватить дверь, чтобы ветер не приложил ее о стену. Ветер проносится по деревьям со зловещим шелестом. Листья, сорванные с ветвей, летят и метут мостовую. Каждый фонарь на моем пути светится в ночи, как маяк, отражая свет ручного фонаря. Но почему-то от этого света ночь кажется еще темнее. К каждому фонарю я прислоняю стремянку и проверяю защелку на дверце, убеждаясь в ее надежности. Большинство людей в этот поздний час сидят по домам, доедают ужин или уже легли спать, но мне нельзя полагаться на авось. Свернув на Силт-лейн, я понимаю, что не зря волновалась. Фонарь погас.