Он уже давно знал, что лорд-мэр весьма и весьма интересуется этим делом — отменяет встречи, ежедневно справляется о ходе следствия, а однажды даже посетил главное управление, чтобы поинтересоваться, есть ли у полицейских все, что нужно. А ведь учитывая его занятость в городском совете, руководящие посты на санитарной станции и в Церковной реставрационной комиссии, его почетный статус адмирала залива Форт и страсть к торжественным открытиям памятников Роберту Бёрнсу, можно было бы почесть за чудо, если бы этот человек нашел время пошевелить бровями. Но беглое упоминание светлячками парадных фонарей навело Гроувса на мысль рискнуть подступиться к нему и заверить, что расследование продвигается наилучшим образом, быстрее и ожидать нельзя, и репутация города в надежных руках. Он опасался, однако, самонадеянности этого шага в сочетании с грозной репутацией лорд-мэра — говорили, что он излишне суетлив и крайне чувствителен к любому потенциальному препятствию для его рыцарства — а равно и длительного знакомства лорд-мэра с Восковым Человеком.
Мысли эти были барьером, который предстояло преодолеть, прежде чем решиться уверенно действовать, но, вернувшись к себе в кабинет, он узнал, что наконец-то была установлена порочность, подтверждения которой он так долго ждал. Милейший хранитель архива обнаружил, что Эвелина была незаконнорожденной дочерью некоей Изабеллы Тодд из прихода Фаунтенбридж и родилась в 1854 году (хранитель приписал, что если отец был неизвестен, то ребенку обычно давали фамилию матери). Район, год рождения и имя матери пробудили дремавшие воспоминания Гроувса, подтвердившиеся, когда он случайно столкнулся с Восковым Человеком в коридорах главного управления: Изабелла Тодд была известной проституткой в Клоуке и Сэше возле Кэттл-маркета и умерла в 1850-е годы во время эпидемии холеры.
— Хохотушка Тодд? Конечно, помню, Кэрес. Сам развлекался с ней пару раз, пока еще имел вкус к шлюхам. У нее была дочь; знаете, говорили, что от меня. Якобы та же искра, но я никогда этому особо не верил — то же самое говорили о половине мужчин Эдинбурга. Ее потом разыскали леди из Сэша, тряслись над ней как над собственным ребенком, но потом все-таки решили отправить в приют. Она была еще маленькая, наверняка ничего не помнила, и они не стали ей говорить о матери. А что, Кэрес, старый плут? Это та самая нимфа, которая теперь вызвалась вам помочь?
Не ответив ни слова, Гроувс пошел дальше, горя желанием отомстить. Так Эвелина, оказывается, дочь шлюхи. И по собственному признанию Воскового Человека, возможно, была его порождением. Это объясняло все.
Час спустя, шагая по площади Шарлотты к помпезному жилищу лорд-мэра, он внимательно осмотрел два нарядных фонаря — только что вычищенных, выкрашенных в зеленый цвет, с золотыми коронами — со странным ощущением фаталистичности происходящего. Он уверенно постучал дверным молотком в форме львиной головы, и ему открыл мертвенно-бледный слуга, который провел Гроувса через роскошно обставленные залы в гостиную, где в торжественной позе сидел лорд-мэр, досточтимый Генри Болан, доктор медицины и мировой судья (первый врач, получивший эту должность), а знаменитый художник Джордж Рейд накладывал последние мазки на его официальный портрет. Болан был при полном параде — в красной мантии с горностаем, при сверкающих золотых медалях, цепочках и пуговицах, на коленях скипетр, сбоку меч, а у ног мирно посапывающая борзая. Она была последней, кто заметил приход Гроувса, — ей потребовалось немало времени, чтобы проснуться, поднять голову и несколько раз втянуть носом воздух в тщетной попытке идентифицировать флюиды самодовольства и настороженности, исходившие от инспектора; затем она опять опустила голову на лапы и заснула сладким сном.
Слуга проскользил по паркету и сообщил на ухо хозяину о приходе инспектора. Болан властно вздернул подбородок и собирался уже выразить недовольство, но при упоминании имени Гроувса заметно побледнел. Быстро посмотрев на инспектора, он стряхнул свою торжественность, всучил скипетр слуге, встал, уверенно наступил собаке на хвост и, к огорчению пробормотавшего что-то художника Рейда покинул гостиную, провел Гроувса в отдельную комнату, казалось, всю заполненную винным цветом занавесей и золотом парчи.