Именно это и пытался втолковать ему Штельмах — безумие женщин в чудовищной хронике вырождения и сатанизма, теперь погребенное под стеганым одеялом Просвещения и шелками суеверий. И чем больше Гроувс читал, тем больше стыла у него кровь.
Он узнал о женщинах, которые напускают туман и раздувают пламя, дабы посеять смуту, которые принимают вид благочестия, скрывая свои пагубные намерения. Читал о симптомах одержимости — порочном воображении, феноменальной силе, измученном виде и способности говорить на литературной и грамматически правильной латыни. Неоднократно натыкался на упоминания об инкубах, ненасытных демонах, которых ведьмы часто призывают для утоления своей похоти, а те отдают им приказания и являются иногда в облике людей, иногда сатиров, а бывает, что и в образе зверей или призраков. Изучил ужасное фамильное древо демонов, включающее воздушных демонов, которые мастерят себе тела из сгущенного воздуха ада и крадучись бродят по земле, выискивая жертвы; водяных демонов, которые спокойно живут с женщинами до тех пор, пока их вдруг необъяснимо и необратимо не охватит гнев; огненных демонов, которые выходят только по ночам и убивают прохожих дыханием или прикосновением. И с участившимся пульсом он читал о metamorphosis, теории, принятой Фомой Аквинским и одобренной Августином, согласно которой дьявол создает в голове ведьмы образ и из этой нематериальной субстанции сплетает себе второе тело, неотличимое от реального существа.
Когда он закончил, его блокнот пестрел всякого рода жутковатыми загадками: там было все — от того, как найти stigmata diaboli (знаки дьявола, чаще всего располагающиеся в укромных местах), солебоязни демонов и списка молитв, отгоняющих всякую нечисть, до многочисленных напоминаний себе проверить места будущих убийств на наличие капель воска (утверждалось, что дьявол имеет обыкновение вставлять горящую свечу в анальное отверстие). Когда он вышел из библиотеки, голова его кишела жуткими видениями; он был убежден, что Эдинбург — отличная семинария для ведьм и дьяволопоклонников, и всерьез размышлял, имеет ли право добиться у Эвелины признания с помощью раскаленного железа и плети из сыромятной кожи.
Подойдя к дому, он заметил болезненного вида мальчишек, они прыгали через скакалку возле самой его двери.
Не та ль это ведьма прекрасная? Не та ль это ведьма кривая? Не та ль, что из нашего города, Где каменная мостовая?[27]Детские голоса, противодействуя магической формуле вечерней молитвы, которую он бормотал впервые за пятьдесят лет, кружились и сплетали вокруг него видения оргий, шабашей и ритуальных убийств, лязгая, как печатный станок Артура Старка, врывались в его грезы и не отступили, даже когда он с гудящей как колокол головой и бьющимся в горле сердцем пересекал по-кладбищенски тихую Принцеву улицу и шагал мимо суетящихся рыночных торговцев и назойливых разносчиков пирожков. Он шел прямо в Старый город, где за Эвелиной постоянно наблюдали; и усердные филеры, не делая тайны из своего присутствия, сообщали о таинственных тенях в ее окнах и странных шумах в комнате (правда, они ничего не могли доказать, так как каждый раз, постучавшись в дверь, находили ее в одиночестве, растрепанную, словно со сна, и видели одинокую, тускло горящую на столе свечу). Ее соседки тоже говорили о странностях, о том, что она вела необычный образ жизни, часто ходила гулять по ночам и питала странную привязанность к бездомным животным. Все это, конечно, не годилось для суда, но и не умаляло подозрений Гроувса, что он имеет дело с женщиной в состоянии полного психического расстройства, которая обязательно еще задаст не одну загадку, причем самого темного, дьявольского свойства.
Но, когда они поднимались по Кэндлмейкер-рау, Прингл, к его удивлению, развернулся и направился на Каугейт, а оттуда к ближайшему моргу, не раз фигурировавшему в его ночных кошмарах.
Он вздрогнул от уже знакомого сочетания страха и предчувствия. Ясно, был обнаружен очередной труп, и одно это сбивало с ног. Все отчаянные шутки, придуманные в городе — в университете говорили, что убийца, вероятно, просто пытается повысить свою долю в компании «Эдинбургское кладбище», — не могли рассеять когтистого мрака и тумана с привкусом страха. Да и уклончивость Прингла наводила на мысль о новой разновидности преступления или новом способе убийства: может быть, тело было обезображено настолько, что не поддавалось описанию. Но то, что это было дело рук ведьмы Эвелины — или семени дьявола Эвелины, или собственного инкуба Эвелины, — он чувствовал каждой клеточкой своего тела.