Поэтому он удивился и несколько встревожился, увидев, что Макнайт светится мрачным удовлетворением. Обреченно ведя Канэвана на кухню, он потихоньку несколько раз крякнул, как будто сделал открытие, чего всегда ждал и — всегда боялся.
— Пора ужинать, — сразу сказал он и пригласил гостя к столу.
Он приготовил роскошную трапезу, но, будучи занят своими мыслями, перепутал порядок блюд, и за ягненком последовал суп, за фруктами — свежий хлеб, а про поющий на огне латунный чайник Макнайт вообще забыл. Профессор рассеянно и весьма энергично шагал по комнате, от его тарелки поднимался пар, но он к ней не притронулся.
— Я был бы признателен, если бы вы ко мне присоединились, — наконец сказал Канэван.
— М-м? Хорошо, — ответил Макнайт, хотя скорее всего не понял его, так как ненадолго исчез в библиотеке и вернулся с двумя книгами в черных переплетах, которые положил на стол перед своим продолжающим трапезу другом. — Узнаете этот том? — спросил он.
Канэван проглотил кусок баранины.
— Ваша Библия Дуэ. Та, что была у меня в Драмгейте.
— Уверены?
Канэван вытер пальцы, перевернул книгу и осмотрел корешок. На том месте, которым книга упала на пол в сторожке, виднелась хорошо заметная царапина.
— Совершенно, — сказал он.
Макнайт улыбнулся:
— Тогда как быть с этой?
Он положил рядом точно такую же черную книгу, с такой же царапиной точно на том же месте.
Канэван пожал плечами:
— Другая Библия.
— Эту Библию я взял с полки Эвелины, — объяснил профессор. — Абсолютно такая же, как и моя, во всех отношениях.
Канэван не возражал, но не улавливал связи.
— Популярное издание, — заметил он, — понятно, что оно портится в одних и тех же местах.
Макнайт открыл обе книги на Евангелии от Иоанна, главе восьмой.
— Посмотрите, — настаивал он.
Канэван — уже несколько смущенно — протянул руку поверх своего недоеденного блюда и потрогал пальцами оставшиеся от выдранных страниц края. Макнайт выжидательно смотрел на него.
— Одинаково, — согласился он.
— Неразличимо, — сказал довольный Макнайт.
Канэван опять пожал плечами:
— На первый взгляд.
Профессор придерживался иного мнения:
— Остатки страниц торчат из переплета обеих книг в одних и тех же местах. Вплоть до малейшего видимого волоконца.
— Полагаю, вы смотрели под микроскопом.
— Смотрел, — улыбнулся Макнайт.
У Канэвана неприятно похолодело в животе.
— Ну, это не совсем невозможно в двух книгах, вытесанных, так сказать, из одного материала, — мужественно возражал он. — Кроме того, не исключено, что страницы вырваны одним и тем же лицом.
— Одним и тем же дьяволом.
Канэван вспомнил морду у Каугейт.
— Возможно, — сказал он.
— Две книги абсолютно одинаковы, — сказал Макнайт, закрыв их и положив друг на друга. — Идентичны во всех отношениях. Они не просто одинаковы. Это одна и та же книга. Одна книга. Не две. Всего одна.
Канэван вздохнул и пристально посмотрел на книги, словно пытаясь поверить в то, что видел глазами.
Макнайт сочувственно улыбался.
— Вы помните переулок, по которому мы бежали за Зверем? — спросил он.
Канэван кашлянул.
— Конечно.
— Шэндс-уайнд. Я заметил название на обратном пути. Вы слышали о нем раньше?
Канэван подумал.
— Нет.
— Вы удивитесь, если узнаете, что, проштудировав все существующие карты района, я не нашел ни малейшего указания на этот переулок. Ни улицы, ни тупика, ничего с таким названием.
Канэван защищался:
— Бывают неполные карты. Многие быстро устаревают.
— То есть вы полагаете, это ничего не доказывает?
— Я полагаю, это мало что доказывает.
— А Библии?
— Еще меньше.
Макнайт взял яблоко.
— Тогда прошу за мной, — сказал он и направился в библиотеку.
Он постучал еще раз.
У него в кармане лежало два письма. Первое было от главного констебля Каррена из полиции графства Монаган, подробно рассказывающее о прежних стычках Эвелины Тодд с законом. Однажды некий мужчина проводил ее до дому, а когда предпринял попытки к сближению, его жестко отвергли — «со зверской силой». Второй раз она, что, правда, так и не было доказано, выпустила замученных волкодавов довольно известного лорда. Было еще обвинение, что в детстве она кидалась камнями в окна местной церкви. Прилагался также полный отчет Каррена о его посещении монастыря Святого Людовика и беседе с матерью Женевьевой Бертолле. Как и другие представители Церкви, с которыми Гроувс сталкивался в последнее время, монахиня сначала уходила от ответов, но затем под нажимом и словно с облегчением поведала обличительные подробности. Эвелина Тодд, утверждала она, была трудной девочкой, во многом выше своих сестер по прилежанию, смирению и добросовестности, но склонной к диким и необъяснимым вспышкам, которые загадочно контрастировали с ее обычным поведением. В мгновение ока ее набожность могла смениться мучительными душевными терзаниями, а иногда — самой возмутительной бранью. Последняя, хотя и нечасто, вырывалась у нее главным образом в моменты полнейшего смирения и иногда сопровождалась пароксизмальными провалами памяти. Ее последующее раскаяние было искренним, она не находила себе оправдания и долго, изнуряя плоть, искала спасения в молитве.