Он начал с постели, маниакально переворачивая прокипяченные простыни и шаря под подушкой в поисках талисманов, локонов, амулетов. Искал на полу капли воска. Проверил кухонный уголок на наличие у хозяйки извращенных вкусов: печени младенцев, кошачьих внутренностей, жеваных волос. Осмотрел стены в поисках какой-нибудь щели, потайной дверцы, через которую могли проходить гости. Взял тряпичную куклу и проверил, не обрабатывали ли ее по системе вуду. Наконец с большой неохотой обратился к самому главному в комнате, чего нельзя было избежать, — к книжным полкам и рядам пугающих книг на них.
Он не нашел знакомых названий и презрительно поджал губы. Провел пальцем по выпуклым корешкам в надежде обнаружить что-нибудь предосудительное: пособия и книги по магии, требники в волчьей коже. На некоторых книгах была указана цепа и стояла печать Артура Старка, и он подумал: может, она их украла? Пролистал ее потрепанную Священную Библию и приподнял с края полки тоненькую тетрадку без всяких надписей, какими пользуются студенты. Открыв ее, он нашел подробные конспекты университетских лекций, в том числе лекции профессора Гамильтона, который, насколько он помнил, имел какое-то отношение к философии.
«Джентльмены, я прошу вас обратить свои взоры на меня и задаться вопросом, существую ли я. Просил бы вас рассмотреть возможность того, что я просто тень или что-либо иное совершенно нематериального свойства. Не потому, спешу прибавить, что я считаю себя призраком или в самом деле тенью. В реальности по целому ряду вполне уважительных причин я могу быть признан человеком».
Он поморщился, словно вдохнул испарения какого-то ядовитого вещества, и уже собирался положить тетрадь на место, когда заметил торчащий краешек еще одной тетради, укромно стоящей у задней стенки полки. Интересно. Он отодвинул книги и вытащил ее из тайника на свет.
Это была бухгалтерская тетрадь, очень похожая на ту, в которую он записывал свои собственные воспоминания. Гроувс с отвращением открыл ее.
В тетради было множество рисунков, очевидно, выполненных или даже выскобленных из души с чувством стыда: замысловатые фигурки, что встречаются на полях готических молитвословов, химеры, странные птицы, крылатые млекопитающие, а потом все чаще и чаще — причудливые гибриды. То и дело попадались эскизы образа твари, похожей на дракона — голова, силуэт или когтистая лапа, — но больше ничего, как будто она не позволяла зверю целиком выйти из ее воображения. Здесь были прозаические и стихотворные наброски, но все незавершенные, изначально твердый почерк быстро становился неровным, и кривые строчки обрывались. Из середины тетради была выдрана страница, и он вспомнил, что послание «Ce Grand Trompeur» было написано на очень похожей бумаге. Похолодев, он хотел уже захлопнуть тетрадь, как вдруг оттуда выпал грязный сложенный лист. Инстинктивно содрогаясь, он поднял его с пола и развернул.
Почерк был невинным до тупости, чернила сильно поблекли, так что Гроувс не мог сказать, когда это было написано, но почти не сомневался кем. Он начал читать с растущим отвращением:
«Я проглотила червя. Я опустила его в рот, он обвил мой язык, как виноградная лоза, затем я легонько протолкнула его в горло, и он ползал и сворачивался кольцами у меня внутри, как змея в гнезде.
Я съела муху. Я сомкнула губы, и она бешено металась у меня во рту, затем я раздавила ее о небо, кончиком языка разделила на крошечные кусочки, завернула лапки, как усы, утопила ее тельце в слюне и быстро отправила в гнездо с ползающим червем.
Я съела паука. Он трепыхался. Я держала его пинцетом, затем откусила ему голову передними зубами. Я прокусила брюшко и с удовольствием ощутила вкус едкой кремовидной массы, затем разрезала лапки на сахарные кусочки и вкушала их как божественную турецкую сладость.
Я съела крысу. Начала с хвоста…»
Дальше Гроувс читать не мог. В это трудно было поверить, но как будто он сам съел этих мерзких тварей и они теперь копошились и ползали у него в животе. Покрывшись испариной, он засунул лист обратно в тетрадь, тетрадь — на полку и так сосредоточенно принялся вытирать лоб, что не услышал, как позади него скрипнула отворившаяся дверь.
Его вспугнуло колыхнувшееся пламя лампы. И конечно, собственные прославленные чувства.
Он обернулся и увидел в дверном проеме трубочиста, не сводившего с него глаз. Несколько секунд спустя к потрясению добавилось осознание того, что это никакой не трубочист, а Эвелина.
Когда они вошли в библиотеку, Канэвана охватил страх, ибо поведение Макнайта наводило на мысль о полном торжестве Апокалипсиса.