Был он, наверное, в солярии, а может быть просто мазался кремом с автозагаром, как Трамп, потому как загар его имел немного неправдоподобный жёлтый оттенок.
— Мы, как римские патриции, любим обсуждать свои дела в банях.
— Приятно чувствовать преемственность, тянущуюся сквозь тысячелетия, — кивнул я, не комментируя тот исторический факт, что деловые чуваки древнего Рима любили совещаться не в парной, а в общественном туалете, сидя на соседних горшках.
Номер «Купеческий» оказался оформлен довольно банально и не особо дорого — недостаточно для таких замечательных людей, которые пригласили меня на это, так сказать, мероприятие. Воздух был пропитан тёплой сыростью, запахами берёзовых и дубовых веников, эвкалипта и чего-то пряного.
Мы разделись и сразу двинули в парную. Несмотря на то, что кожа Ширяя была дряблой, а мышцы жидкими и кисейными, в целом для своего возраста выглядел он неплохо и парку поддавал с удовольствием. Поддавал и радовался.
Давид был в форме и походил на дикого волчару, а вот пар не любил, чем вызывал насмешки Ширяя.
— Давид, не буду тебя в баню брать больше. Буду теперь со школяром париться.
Давид не отвечал и вытирал голову полотенцем.
— Но что там в твоей жизни-то происходит, Серёжа? — кивнул Ширяй, когда мы сели к столу. — Рассказывай сейчас, а то скоро банщик придёт, начнёт истязать, там уж не до разговоров станет. Только кряхтеть да стонать.
— Жизнь — прекрасная штука, Глеб Витальевич, сплошное приключение, карусель немыслимых событий, вихрь и даже не знаю ещё какое слово подобрать.
— Понятно, понятно, — усмехнулся он. — Ну расскажи-ка мне, брат про свой вихрь поподробнее.
И он начал задавать практически те же самые вопросы, на которые я уже отвечал Давиду в первый раз и во второй — и про Кашпировского, и про узбекские сумы, и про разборки, про бомжатник, но главным образом про Никитоса.
— Странное дело, — покачал он головой, когда вопросы закончились. — Странное дело. Никогда не знаешь, что может случиться с человеком.
— Вот, кстати, да, — согласился я с таким выводом. — Это, между прочим, касается и Ангелины.
— Причём здесь Ангелина? — моментально напрягся Ширяй, лицо его сделалось неприветливым, глаза колючими.
— Ну если, допустим, у Никиты Антоновича что-то типа шизофрении… Она, я слышал, может по наследству передаваться по мужской линии. То есть от Никиты к его отпрыску — Матвею. И дальше… А он, как я понимаю, очень желает дружить с Ангелиной.
— Ты, брат, границу-то не переходи, — покачал головой Ширяй.
— А я и не перехожу, сижу себе спокойно. Жду ваших решений, а Матвей с вашей внучкой тусуется. Я этот вопрос и сам мог бы решить. С ним, один на один. Если бы вы добро дали. Просто странно как-то. Вам не кажется?
Он уставился на меня. Долго смотрел, пристально. Я глаз не отводил. Не собака же он, не накинется.
— А ты куда, кстати, после школы-то собираешься? — неожиданно сменил он тему.
— На физмат хочу, — недовольно ответил я.
— Во как! — удивился Ширяй. — Ты ж двоечник вроде?
— Ну, какой я двоечник? Я подтянулся уже. Экзамен в лицей сдал с хорошим результатом.
— И что, тебе прям математика нравится? Ты кем будешь после этого, учителем?
— Математиков в крутые фирмы берут. На биржи, в хедж-фонды и всякое такое, на управленческие позиции короче. Математика в мозгах правильную структуру закладывает, логика работает, причинно-следственные связи идеально строятся, ну и решения находятся оптимальные.
— Управлять, значит, желаешь. И на каком уровне?
— Ну как на каком? Чем выше — тем интереснее. Сами знаете.
— Слыхал? — хмыкнул Ширяй, поворачиваясь к Давиду. — Недоросль-то наша в президенты метит, не меньше.
— Ну а как иначе, — пожал я плечами. — Внучка ваша привыкла к хорошей жизни. Нужно будет стараться, поддерживать, обеспечивать. Ей офисный планктон в мужья не подойдёт. Так же, как и папенькин сынок, который сам ничего не умеет.
— Стратег, бляха! — усмехнулся Ширяй. — Ты губу-то раньше времени не раскатывай. До Ангелины тебе ещё как до луны шагать. Далеко. Но я могу тебе помочь. И с ней, и с дальнейшей работой, и с карьерой. Но нужно быть уверенным, что ты действительно такой, как пытаешься казаться. Так что считай, что у тебя испытательный срок.
— Да это-то я понял, — пожал я плечами. — Вы меня испытываете. То льдом, то пламенем, то в бомжатник, то ещё куда-нибудь закинете.
— Ну, а раз ты всё понимаешь, — сказал Ширяй, — тогда можем говорить прямо и открыто. Верно?
— Ну я, по крайней мере, так и делал с вами. И ожидал в этом вопросе взаимности.