— А вы уверены в этом? А может, это вам померещилось? Ваш Совет — прекрасный пример того, чем болеет вся Галактика уже тысячу лет. Разве это наука — засесть здесь на века, чтобы классифицировать труды ученых прошлого тысячелетия? Неужели вам никогда не хотелось продолжить работу, расширить наши знания и сделать их более точными? Нет же! Вам нравится топтаться на месте. И всей Галактике нравится, и Космосу только известно, как долго это уже продолжается. Почему поднимает восстание Периферия, почему разрываются связи и не прекращаются локальные войны, почему все звездные системы теряют ядерную энергию и возвращаются к варварской химической энергии? Спросите меня, — закричал он, — и я вам отвечу! Галактическая Империя при смерти!
Он замолчал и плюхнулся в кресло, чтобы отдышаться, не обращая при этом никакого внимания на двух или трех членов Совета, пытавшихся ему что-то возразить.
Слово взял Краст:
— Я не знаю, чего вы пытаетесь добиться своими истерическими заявлениями, господин мэр. И, разумеется, от вашего выступления наша дискуссия не становится более конструктивной. Господин председатель, я предлагаю не учитывать выступление предыдущего оратора, как сделанное вне нашего регламента, и продолжить обсуждение с того пункта, на котором оно было прервано.
Джорд Фара наконец вышел из оцепенения. До этого он не участвовал в споре даже тогда, когда обстановка стала накаляться. Он заговорил раскатистым басом, столь же мощным, как и его грузное, сильное тело.
— А мы ни о чем не забыли, господа?
— Что? — раздраженно спросил Пиренн.
— А то, что через месяц мы будем отмечать пятидесятую годовщину. — Фара умел очень значительно сказать о том, что и так было общеизвестно.
— Ну и что из этого?
— А то, что во время этого праздника, — спокойно продолжил свою мысль Фара, — будет вскрыта Камера Хэри Селдона. Вы когда-нибудь задумывались над тем, что в ней может находиться?
— Я не знаю. Ничего особенного. Вероятно, приветственные речи. Я не думаю, что мы должны придавать Камере какое-то особое значение, хотя «Журнал» (он бросил на Хардина гневный взгляд) попытался устроить вокруг этого события ажиотаж. Я запретил его раздувать.
— Ага, — сказал Фара, — но, возможно, вы заблуждаетесь. Не кажется ли вам, — и он поднял кверху палец, — что Камера будет вскрыта очень своевременно?
— Вы имеете в виду — очень не своевременно. У нас есть дела поважнее!
— Более важные дела, чем послание от Хэри Селдона? Я с вами не согласен.
Фара становился все более похож на Папу Римского, и Хардин внимательно за ним следил. К чему он клонит?
— Дело в том, — бодро продолжал Фара, — что вы, по-видимому, забыли, что Селдон был самым великим психоисториком своего времени и основателем Фонда. Вполне логично предположить, что он применил свою науку, чтобы предсказать развитие событий на ближайшее будущее. А если он так и поступил — что представляется вполне возможным, как я уже говорил, — то, вероятно, он мог найти способ предупредить нас об опасности и, может быть, подсказать решение. Как вы знаете, Энциклопедия была делом его жизни.
Его слова застали присутствующих врасплох. Пиренн откашлялся.
— Не знаю, что и сказать. Психология — великая наука, но среди нас, если я не ошибаюсь, психологов нет. Мне кажется, мы зашли в область гипотез.
Фара обратился к Хардину:
— Вы изучали психологию у Алурина?
— Но я так и не закончил учебу. Я устал от теории. Я хотел стать инженером-психологом, но у нас не хватало для этого оборудования, и я ушел в политику, что ненамного хуже. Практически это одно и то же.
— А что вы думаете о Камере?
— Я не знаю, — осторожно ответил Хардин.
Больше он не сказал ни слова даже тогда, когда речь снова зашла о Камере и Императоре.
На самом деле он даже не слушал. Он напал на след, и картина понемногу начала проясняться. Понемногу.
И ключом к разгадке была психология. Он был в этом убежден.
Он отчаянно пытался вспомнить теорию психологии, которую когда-то штудировал. Но одно он понял сразу.
Выдающийся психолог, такой, как Селдон, мог проникнуть во внутренний мир человека достаточно глубоко, чтобы предсказать крутые повороты будущего.
Вот только бы на этих поворотах не занесло.
Лорд Дорвин взял понюшку табаку. Его длинные волосы красиво вились, и было видно, что парикмахер над ним потрудился. Он то и дело поглаживал пушистые баки. Свои мысли он старался выражать как можно точнее, и при этом сильно картавил.