На палубе Олаф увидел Петра Турмина.
— О, Петя! — весело окликнул он комсомольца и жестом позвал к пушке.
Нильсен взял Турмина к себе в помощники. У молодого матроса над левым карманом тужурки был значок — знамя с тремя буквами «КИМ». Такие же значки Олаф видел и кое у кого из норвежской молодежи. И ему это нравилось.
Петр Турмин выполнял все распоряжения Нильсена. Но больше всего покорило Олафа то, что этот парень однажды один принес из пирамиды гарпун, а в нем ведь немало — четыре пуда! Олаф с удивлением оглядел тонкую фигуру молодого матроса, его покрасневшее от натуги лицо с золотистым пушком на верхней губе и похлопал по плечу:
— Вери гуд, сэйлор![44]
Сэйлор — моряк (английск.).
ГЛАВА ПЯТАЯ
1
Флотилия шла в густом тумане.
Глухо, точно потеряв всю свою силу, раздался в белесой мгле гудок. Китобойцы следовали за базой. Степанов находился на мостике вместе с капитан-директором.
Интересно судьба у человека складывается, — как бы что-то вспомнив, сказал Степанов. — Да вот хоть меня возьми. Родился на Сучане и мечтал стать таким же, как отец, забойщиком. Не успела рука к обушку привыкнуть, пришлось его сменить на винтовку. Партизанил, потом стал секретарем Владивостокского горкома комсомола, затем учеба в Ленинградском горном институте. Решил сделаться инженером, но кончить институт не успел: партия послала на завод «Судомех» парторгом. Тяжело там пришлось: троцкисты и зиновьевцы вредили. Когда положение исправилось — новое назначение, к вам, на флотилию. Теперь я — моряк, китобой. Если считать по порядку, то это у меня уже шестая профессия.
Нет у тебя шести профессий, — сказал Северов. — Есть одна профессия — ты партийный работник. Вот это точно. И надо гордиться тем, что тебя посылают все на новые и на более сложные дела.
Степанов рассмеялся:
- Эка ты меня отчитываешь! Знаешь, Геннадии Алексеевич, бывает у меня такое настроение, когда я хочу, чтобы меня поучили, посоветовали мне, как сделать то
или другое.
- Значит, ты меня избрал громоотводом для своих
настроений? — усмехнулся Северов. — Смотри-ка, туман то уже рассеивается...
Флотилия выходила из полосы тумана. Постепенно светлело. С севера потянул ветерок. Он быстро разогнал тучи. Сверху — чистое небо, а внизу — темно-голубое, почти синее, в штиле море; оно кажется покрытым тонкой серебристой пленкой, искрящейся под солнцем.
— Идем в Моржовую бухту! — сказал Северов. — Начнем охоту.
Голос его звучал торжественно. Капитан-директор был взволнован. Степанов кивнул:
— Начнем!
В этот день на судах был оглашен приказ об открытии первого промысла первой советской китобойной флотилии. Подписали его капитан-директор и Степанов. Они выражали уверенность, что советские китобои в трудовом содружестве с иностранными специалистами успешно выполнят план добычи — сто восемьдесят китов за сезон.
Приказ перевели гарпунерам. Грауль, выслушав Кури-лова, удивленно приподнял свои светлые брови:
Начинайтес нормы лучший китобой мира? Смело, ошень смело.
Вы не согласны? — спросил Курилов.
Мой обязанность бить кит, — сказал Грауль. — Но ви, русские, слишком увлекайте люди. Шестьдесят кит — это большой норма даже для опытный китобой.
Постараемся обогнать тех, кто с опытом, — сказал Леонтий.
Да, это любимый ваш поговорка, — улыбнулся Грауль.
Андерсен встретил приказ равнодушно, а Нильсен встревоженно: добыть шестьдесят китов! Нет, он не сможет. Не надо никому об этом говорить. Не надо разочаровывать русских, которые так хорошо к нему отнеслись. Он будет стараться больше бить китов. Но шестьдесят туш! Олаф был удручен.
Приказ давал капитанам и гарпунерам полную свободу и самостоятельность в промысле. Капитаны и гарпунеры имели право уходить на своих судах куда угодно, на любое время, чтобы находить и бить китов.
База, на которой оставались Северов и Степанов, отправилась в бухту Моржовую, а китобойцы, проводив ее гудками, пошли в море каждый по своему курсу.
На палубу «Шторма» вышли все, кроме вахтенных, механиков и кочегаров. Люди не сводили глаз с моря. Проходил час, второй, но море было пустынным.
Леонтий сидел в «бочке». Грауль вместе с боцманом Сливой проверили пушку, но когда подошло время ее заряжать, Грауль жестом попросил Сливу отойти. Тот присвистнул:
Секрет изобретателя, или заботитесь о моем драгоценном здоровье? Внучат у меня еще нет.
Пушка есть оружия, — громко и твердо сказал Грауль. — Ви нельзя ее трогайт.
На Молдаванке сказали бы, что Слива дал осечку, — пробормотал боцман, спускаясь с гарпунной площадки. — Нет, потомок Нибелунгов в кореши нам не подходит!
Поведение Грауля не понравилось морякам и вызвало к нему отчужденное отношение.
В первый день охоты «Шторму» не повезло. Киты не были встречены, и в сумерках судно легло в дрейф.
А Шубин повел свой «Фронт» к острову Уташут. Он помнил, что не раз в прошлые годы встречал китов, когда проходил в этом районе на грузовом судне. Шубин, оставив за себя старпома, сам полез на фок-мачту, сам осматривал море. Нильсен одобрительно кивал головой: «Капитан — хороший моряк. Он сразу заметит кита».
Нильсен с Турминым возились у пушки: Турмин протирал канал ствола, Олаф смазывал тавотом винтовой нарез в головке гарпуна. Нильсен готовил пушку не торопясь, тщательно. Наконец он ввинтил запальный капсюль в казенную часть пушки и соединил его со спусковым механизмом.
— Финиш! — сказал гарпунер Турмину.
Пока готовилась пушка, взволнованный Олаф молчал, едва сдерживая нервную дрожь. Взявшись за ручки пушки, он повернул ее — короткую, толстую — на лафете и остался доволен.
Судно шло полным ходом. У форштевня шумели буруны На гарпунную площадку залетали брызги. Нильсен по трапу поднялся на мостик. Лицо норвежца было торжественным. Вот он, Олаф Нильсен, стоит впервые в жизни на капитанском мостике, все люди на судне готовы выполнять его приказания. Нет, черт возьми, можно поклясться, что русские - неплохие люди!
— Слева по носу фонтан! — крикнул из бочки Шубин.
Из-за острова показался кит. Было видно, что он только что вынырнул.
«Кашалот, — определил Нильсен. — Должен быть мой», _ и побежал по трапу к пушке.
Гарпунер обрадовался, что он первым встретил именно кашалота. На поверхности кашалоты медлительны, и к ним легко можно подойти. Правда, они очень живучи, но если хорошо всадить гарпун, то кит недолго протаскает судно. А удачное начало охоты — хорошая примета.
Шубин командовал сверху. Вахтенный помощник передавал его распоряжения в машину. Нильсен одобрительно покачивал головой: капитан умело подводит судно. Вот кит уже совсем близко, в каких-нибудь сорока метрах.
— Теперь командую я, — крикнул Олаф, и Шубин спустился на мостик.
Судно и кит сближались. На китобойце все застыли на своих местах. Нильсен целился. Пете Турмину казалось, что проходят не минуты, а целые часы, что кит сейчас нырнет и уйдет в глубину океана.
Нильсен слился с пушкой. Шубин точно по командам Олафа менял курс судна и приближался к киту.
Выстрел разорвал воздух. Гарпун с визгом вылет, л из пушки, и животное, в спину которого впилось острое железо, с шумом закружилось волчком. Даже не верилось, что эта огромная туша может с такой стремительностью двигаться по воде.
По приказу гарпунера Шубин засторопил ход судна. Кашалот стремительно ушел в воду, но тут же выскочил и рванулся в сторону. Кит потащил за собой судно. Брызги дождем летели на Нильсена и Петю Турмина, перезаряжавших пушку.
Первый выстрел оказался удачным: кит терял много крови, шел все тише. Нильсен подал рукой знак выбирать линь. Но едва старший механик включил лебедку, как раненый кит рванулся раз, второй, потом повернул и с раскрытой пастью, захватывая воду, пошел навстречу судну.