Заботе о профессоре Цунэко отдала десять лет своей жизни.
В доме Фудзимии, где он, убежденный холостяк, вел безбрачное существование, были заведены особые порядки, следовать которым требовалось неукоснительно. Помещения четко делились на те, куда женщины допускались, и те, куда вход им был заказан. Питался профессор довольно однообразно. Из мяса он предпочитал говядину, из рыбы – пристипому, из фруктов – хурму, из овощей – зеленый горошек, брюссельскую капусту и брокколи, из алкогольных напитков – виски.
Единственным развлечением, которое позволял себе профессор, был театр кабуки, куда он ходил с учениками или по приглашению бывших учеников. Цунэко ни разу не получала приказания сопровождать его. Изредка со словами: «А не сходить ли тебе в кино?» – профессор давал ей отгул на полдня, но про театр за все время не сказал ни слова.
В доме Фудзимии не было телевизора, только старый радиоприемник, который с трудом ловил две-три радиостанции.
Дом являл собой образец традиционной архитектуры – старое строение посреди сада, одно из немногих, переживших войну в Хонго-Масаготё на юге Токио. Профессор не любил западную мебель – в доме не было ни одного стула, – однако предпочитал западную пищу. Кухня, куда он никогда не заходил и не позволял заходить студентам, находилась в безраздельном владении Цунэко и была ее единственным убежищем. С другой стороны, профессору ни разу не пришло в голову заменить новой газовой плитой старую на две конфорки, которая стояла на кухне долгие годы и служила основным предметом обстановки. Лишь благодаря своему кулинарному мастерству Цунэко удавалось приготовить достойную трапезу на десять, а то и на дюжину человек и сводить концы с концами. Профессор не слышал от нее ни единой жалобы на растущие цены.
Каждое утро и вечер профессор принимал ванну, однако традиционные «вольности» в его доме были запрещены: несмотря на десять лет жизни под одной крышей, Цунэко никогда не терла профессору спину и даже не имела права заходить в ванную одновременно с ним. После того как она приносила смену одежды и сообщала, что все готово к купанию, ей надлежало удалиться и, пока профессор совершал омовение, держаться как можно дальше. Однажды, в самом начале службы, Цунэко, услышав хлопок в ладоши, сразу подошла к двери из матового стекла, сквозь которую профессор виделся движущимся размытым пятном, и спросила: «Вы меня звали?» За это она получила суровую отповедь, ибо профессор полагал, что она непозволительно быстро для прислуги явилась на его призыв.
В доме Фудзимии было множество укромных, идеальных для уединения уголков, но в комнаты, где хранились книги, женщинам заходить воспрещалось. Убирать в этих комнатах было нельзя, и уж подавно нельзя было касаться лежавших повсюду книг. Книги распространялись по огромному – в десять комнат – дому, подобно плесени, кочевали из помещения в помещение. Они выползали из кабинета, превращая соседние комнаты в сумрачные казематы, скапливались в коридорах. Чтобы не задеть их, проходя мимо, приходилось протискиваться вдоль стены боком. Смахивать с книг пыль и протирать их позволялось только самым приближенным ученикам, которые соперничали друг с другом за эту привилегию: стать полноправным членом сообщества мог лишь тот, кто после многократного повторения одних и тех же действий запоминал, какая книга где находится, и по названию тома и году издания безошибочно указывал, на какой полке она хранится.
Студентам и другим посетителям запрещалось фамильярно или слишком по-дружески разговаривать с Цунэко. Каждый раз, когда какой-нибудь сердобольный студент, видя, как тяжела ее работа, предлагал помочь, это вызывало неудовольствие профессора. Поэтому Цунэко старалась не попадаться студентам на глаза и общалась с ними, только если не могла этого избежать.
Лишь одного Цунэко ждала с нетерпением – поэтических встреч, которые профессор ежемесячно устраивал дома. Это был единственный день, когда ей разрешалось сидеть вместе со всеми вокруг стола; день, когда профессор обращался с ней как со своей ученицей и безжалостно критиковал ее стихотворные опыты. В обычные дни, когда неотложной работы по дому не было, Цунэко все свободное время писала стихи, стараясь развить поэтическое мастерство, которое не особо торопилось развиваться.
Поэтические встречи были еще одной причиной, по которой Цунэко смотрела на профессора как на божество, великое светило. В другое время Фудзимия никогда не говорил с ней о поэзии, посему в течение этих нескольких часов он казался ей еще блистательней и прекрасней.