1
«Адвокат Радулов Николай Александрович».
Так было написано на золотой табличке, которую снимали с двери кабинета.
У него осталось меньше четырёх часов, чтобы освободить это рабочее место. И покинуть здание в историческом центре Москвы навсегда. Он уволен. Точнее, не так – он уничтожен. В этом городе ему не место. Тесть сказал, чтобы в Питер тоже не совался. Именно этот человек выбил предупреждение – меру дисциплинарной ответственности. Естественно через комиссию адвокатской палаты.
Не очень повезло с родственниками, хотя в самом начале своей блистательный адвокатской карьеры, он считал, что такой тесть – это просто подарок судьбы. Он даже жениться не хотел вначале, пока не познакомился с родителями девушки. А старый адвокат, чьё имя на слуху, конечно, ухватился за такую возможность – обеспечить дочери безбедное будущее. Радулов подавал невероятные надежды, и он их оправдывал до какого-то момента. Пока не пришло осознание того, что семьи у него в принципе нет.
Он работал. Очень много. Долго, часто, беспробудно, с остервенелым удовольствием. Втягиваясь в новые дела, пропадая на работе с утра до ночи. А иногда даже ночью, не возвращаясь домой. Он не видел, как его дочь сделала первые шаги. Она долго не называла его папой. А Виолетта? Молодая энергичная женщина осталась одна. Хотя…
Возможно, она не была одна очень давно. Николай не знал этого и не хотел этого знать. Все в целом можно было выяснить где, когда с кем жена ему изменяла. Но после громкого и жёсткого бракоразводного процесса, Радулов понял, что многие вещи уже не важны.
Не дотянулась семья тестя до его счетов. И в целом квартиру в центре Москвы он бы тоже мог оттяпать. Но, в какой-то момент остановился.
Вообще в жизни очень важно вовремя остановиться. И он сумел это сделать. Насколько это поздно было?
Поздно. Жена за границей, дочь не разговаривала с ним. Родных не осталось, он совершенно один с грузом тяжёлых дел за спиной.
Он не собрался судиться с тестем бесконечно, хотя тот впрягся по-серьёзному. Николай Александрович понял, что это уже война, но в любом случае – лучше плохой мир. Договорился о мировой. Свою часть квартиры он оставил дочери, а его оставили в покое, пригрозив… Да, пригрозив, что работы не будет.
Уже создали ему такую славу, что даже смени он фамилию, клиенты вряд ли к нему потекут. Если только те, которые уже давным-давно обращались к нему и знали его хватку. Его уровень адаптации в современном законодательстве. Он как рыба в воде на судебных разбирательствах. Он знал, где и как, он это чувствовал. Вытягивал совершенно безнадёжных. Даже там, где просто не давали вытягивать. Допустим, в террористических делах. Да, это обвинение достаточно серьёзное. Если кто-то, где-то засветился, вытащить такого человека крайне сложно. Но он постарался однажды. И это сейчас выливалось во что-то нечто новое, обещающее ему какие-то невиданные перспективы и изменения в жизни, её поворот на сто восемьдесят градусов, к чему-то забытому – человеческому.
А человеческого в Радулове осталось крайне мало. Он был хищником беспощадным, ловцом беспринципным, жёстким, безжалостным.
Человек-крепость, построенная на руинах разбитых надежд и личных катастроф. Его высокомерие, злость, властность – это броня, защищающая глубоко несчастного, уставшего и бесконечно одинокого человека.
За глаза его прозвали Адвокатом дьявола. Небезосновательно. Хотя он смеялся над этим.
Ему было весело когда-то…
Сейчас нет.
Дочь не писала, не отвечала на звонки, не хотела его знать. Совсем. Она и по-русски то не разговаривала. Это самая глубокая, самая незаживающая рана. Ребёнок – живое напоминание о самом большом провале, о его неспособности быть отцом, о его ненужности самому дорогому человеку. Это не просто отсутствие общения – это активное отторжение, которое жгло изнутри.
На столе в кабинете стояла старая, пылящаяся рамка с фотографией пятилетней малышки – единственное свидетельство былой связи, которое он не решался убрать, но и смотреть на которое без боли не мог.
Жена уже давно ему не была женой. Мама умерла – даже не заметил. Очнулся, а уже пять лет прошло с её похорон.
У Радулова было две любовницы, обе отвернулись от него. Первая не захотела лжесвидетельствовать на суде, назвала его тварью и распрощалась. А вторая прожжённая, узнав, что у него проблемы, и квартира в центре Москвы помахала ей рукой, просто сама ушла. Это все, чего он был достоин в свои сорок лет.
Усталость не просто физическая (хотя и ее хватало). Это экзистенциальная усталость. Усталость от людей, от обязательств, от самой жизни. Она висела на нем, как тяжелый плащ. Движения замедленные, голос сейчас был глухой, как будто раздражение и уныние годами разъедали его изнутри.