— Договорились. Когда выезжаешь?
— Завтра рано утром.
— Отлично, на подъезде к городу позвони мне, — Касьян подошёл к столу.
И Николай Александрович поднялся с места, ему вручили визитную карточку. Он пожал мужчинам руки, и они покинули его полупустой кабинет.
Эхом отдавались их шаги от стен, на которых когда-то висели картины известных художников, Радулов продал их. Он продал все, что только возможно, даже свою коллекцию машин. Оставив только уродливый внедорожник. Возможно, именно для этой поездки. Поездки в новую жизнь.
****
Его карьера складывалась блестяще: он вёл сложнейшие дела, выступал в высоких судах, пользовался безупречной репутацией среди коллег и клиентов. Годы работы на юридическом поприще подарили ему немало врагов, но и уважения, признания и профессиональных побед.
Но эта трагическая трещина! После острого, непримиримого конфликта с тестем, чуть не сорвался.
Пронесло…
Ссора оказалась настолько серьёзной, что разрушила не только семейные узы, но и всё, что по-настоящему наполняло жизнь. Дом перестал быть домом, а Москва – любимым городом.
Она оставалась за его спиной, столица удалялась от него, а не он отъезжал от неё.
Всё, что ему удалось приобрести за годы упорного труда: картины, книги, старые юридические сборники, коллекции. Всё продал!
Сказал Далиевым, что отправит вещи, а их не было.
Он покидал столицу с одним чемоданом. Будет теперь чужим человеком в чужом городе, где о нём никто не слышал, где его прошлое не имело значения.
Никто… Громко сказано, у него был Вольнов, да и Далиевы – работодатели давно его знали.
Он не строил планов, не надеялся на успех, просто искал новое начало. Всё, что у него осталось, это опыт, имя и тень прошлого, которую он хотел оставить позади. Семьи у него больше не было. Начинать всё с чистого листа после стольких лет – слишком тяжело для любого человека, даже для сильного. Но нужно было как-то спасаться от желания удавиться.
Он хотел выжить!
Тоска сжирала серьёзно.
А сейчас спасался необычностью происходящего.
Он ехал из Москвы в Сибирь на своей машине – впервые в жизни за рулём на таком долгом маршруте. Раньше он никогда не путешествовал на автомобиле так далеко и даже поездки на близкие расстояния воспринимал скорее как необходимость, чем как удовольствие. Маршрут, полный непривычных поворотов, обгонов и заправок, казался ему чужим и непонятным. Путь растянется почти на три тысячи с лишним километров, то есть более чем на сорок четыре часа пути. Он будет где-то ночевать, есть химозу в забегаловках и пить дерьмо-кофе на заправках. Это… необычно как минимум.
Он не знал, на что обращать больше внимания: на непривычную тишину за окном, монотонный стук шин по трассе или своё смятение в душе.
А за окнами машины Россия была другой: степенной, равнодушной, чужой и манящей одновременно. Он будто вернулся в свою юность.
Тогда только восемнадцать, и он едет в Москву поступать… Так давно это было!
И получалось, что он в действительности не уехал, не отрезал себя от прежней жизни, он возвращался к истокам. Здесь он настоящий. Не рождён он с золотой ложкой во рту, а значит, не сдохнет от низкого качества кофе. Выживет! И у Далиевых на работе устроится неплохо.
Утром, перед поездкой из Москвы, он надел джинсы грубоватые, чуть жёсткие, они непривычно сдавливали колени. Поверх рубашки он надел тёмно-синий свитер, а ещё была старая куртка, найденная в глубинах шкафа, которую когда-то удалось купить «на всякий случай». На голову он надел простую летнюю кепку, какие предпочитают носить дачники и таксисты.
В последние десятилетия его гардероб состоял из строгих костюмов, белых и голубых рубашек, галстуков, шёлковых кашне и домашней одежды из гладкого трикотажа. Джинсы раньше казались ему чем-то подростковым, неуместным, почти вызывающим. Кепку он бы никогда не надел в Москве, казалось бы, это атрибут простой, неслужебной жизни.
Но теперь, в пути, этот наряд казался уместным и даже необходимым. Чем дальше он отъезжал от Москвы, тем больше одежда казалась подходящей. Начинающий с нуля человек в чужой, непривычной, но вдруг такой настоящей одежде.
Он позвонил Владимиру Вольнову ни потому что что-то хотел от него конкретно, просто… даже объяснить не мог. Эта атмосфера требовала хоть одну живую душу, которая с ним может говорить легко. А Вольнов, несмотря на то, что человек сложный, говорить легко мог.
Дорога тянулась вперёд, уходя за горизонт плавной, едва заметной дугой. Возникало ощущение бесконечности. Стояла золотая осень, полная прозрачного света. Природа от тепла бабьего лета решила задержаться в своих самых тёплых красках.