Поднявшись на этаж, зачем-то полезла проверять почтовый ящик. Как оказалось не зря. Я так боялась, что больше не услышу его, не увижу ни строчки, что начала распаковывать конверт, так и не открыв дверь в квартиру.
Внутри было несколько, исписанных его почерком. А последние — завещание. Мгновенное дежавю заставило меня сползти по стенке на холодный мрамор лестничной клетки. Он сам… это не случайность! Он что-то сделал с собой, поэтому врачи были тревожнее обычного.
Я просидела около часа под дверью, несколько раз перечитывая листы. Он рассказал мне всё о своей маме, Марке, своих заблуждениях и планах, точнее их отсутствии. Не знаю, чем бы всё это закончилось, если бы мама не заподозрила неладное и не затащила меня в квартиру.
Глава 46. Эпилог
Анна Золотова
Наши дни
— Так Роман Евгеньевич там будет?
Олег вылавливает меня из глубин памяти. Интересно, на сколько я отключилась?
— Задай этот вопрос в среду за ужином, я на тебя посмотрю.
И без его ответа знаю, что не задаст. Возможно, конечно, если Ксюша будет рядом. В этом весь мой начальник охраны и правая рука по совместительству. Интересное сочетание, но я никому не могу доверять больше, чем Олегу. Он меня вытащил во всех смыслах.
— Детей в среду забрать?
Он улыбается уголком губ, а я хочу чем-нибудь в него кинуть. Зачем себе отказывать? На банкетке как раз лежит забытая Верой яркая тряпка для красок. А теперь она метко летит в Олега.
— Я помощь тебе предложил, а ты меня убить хочешь, неблагодарная!
— Убьёшь тебя!
Смеясь, ухожу собирать детей. Надеюсь, переживу сегодняшний вечер с партнёрами.
***
Встречу я, к счастью, пережила.
Медленно настраиваю воду, наливаю колпачок пены для ванной и засыпаю соль лазурного цвета. Избавляюсь от одежды. Я дико устала. Присматривать за собственными детьми на огромном мероприятии тяжело, даже если не брать во внимание характер моих. Люблю их безумно, но точно так же устаю.
Погрузившись в горячую ванну, широко зеваю, уже предвкушая, что запросто тут усну. Слава Богу, дети тоже вымотались так, что видят уже десятый сон.
Покачиваясь на волнах спокойствия, постепенно расслабляюсь. Не успеваю задремать, чувствую всплеск воды и дыхание возле самого уха. По телу скользят большие ладони, заставляя улыбаться и дышать чаще.
— Опять ты мне снишься, невыносимый мужчина.
Это происходит так часто, что удивление меня не посещает. Люблю эти сны.
— Любовь моя, я тебе не снюсь.
Обычно он такого в моих снах не говорит, а просто затыкает рот поцелуем, чтобы я глупых вопросов ему не задавала. Поэтому я распахиваю глаза.
— Привет, — сладко шепчет прямо в губы.
— А как же командировка до среды?
— Я не выдержал, сорвался раньше.
Он скользит губами по шее и плечу, а обратно уже языком.
— Боже, Громов, ты в одежде.
Отодвигаюсь, чтобы рассмотреть масштаб катастрофы. Сшитый специально по нему костюм промок насквозь и пропитался аромамаслами. Его не спасти.
— Говорю же, я соскучился.
Его взгляд сосредоточился на моей груди, показавшейся над гладью остывшей воды. Но она, кажется, закипает, когда Влад вжимает меня в себя, страстно целуя в губы.
— Дети..
Предпринимаю слабые попытки прервать сладкое безобразие.
— Я приехал и сразу поднялся наверх, посмотрел, как мило и крепко они спят. Не нашел тебя в спальне и вспомнил, что моя жена любительница уснуть в ванной. И вот я тут, а дверь закрыта.
Он вылавливает ладонью несколько лепестков, блуждающих по ванной.
— Надеюсь, ты ободрала не тот веник, что стоит на кухне.
— Какой веник? — Когда Влад закусывает нижнюю губу и рассматривает моё лицо, медленно наклоняя голову, я вспоминаю. — А.. так ты про цветы. — В ответ лишь кивок. — Ничему тебя жизнь не учит.
— Учит, родная. Но я волнуюсь, что у Романа Евгеньевича случится преждевременный инфаркт от таких сердечных переживаний.
В его глазах плещется нечто жуткое, но я знаю, что это любовь ко мне. У неё разные краски и формы. Одна из них — дикая ревность Владислава Громова. А его, смешно сказать, «сопернику» — Роману Евгеньевичу — на секундочку, 63 года.
— Раздевайся быстро, — знаю единственный способ вернуть ему душевное равновесие и расстёгиваю рубашку. — А потом можешь лично выкинуть цветы.
— Зачем? Он же потратился.
— Сама выброшу.
Влад наконец-то начинает мне помогать, и уже через минуту я не дышу в его объятьях, пока он оставляет свои нестираемые метки на разомлевшей коже.
Потом резко переворачивает, заставляя опереться руками в холодный бортик. Продуманно затыкает мой рот рукой, в которую я кричу, когда он глубоко и сладко входит. В какой-то момент даже кусаю его ладонь, от чего он только ускоряется. Восемь лет. Он знает меня, как никто.