— Учебные заведения, — сказала я, — они же научные центры с библиотеками, с лабораториями, с преподавателями для детей и молодёжи, с единомышленниками и оппонентами для тех, кто изучает какие-то магические аспекты… С храмовниками обязательно — на случай, если что-то пойдёт не так. Храмовники, кстати, есть даже в Тевинтере, знаешь? И там тоже усмиряют магов… правда, Дориан говорил, что обычно по политическим мотивам, ну так нас этим не удивишь, верно? В Киркволле, даже по словам храмовников, усмиряли всех, кто хоть слово осмеливался вякнуть против рыцаря-командора и её порядков.
— А детей в такие Круги всё-таки забирать принудительно?
— Каких дел способен наворотить не обученный маг, своей силы не знающий, боящийся и ладить с нею не умеющий, никогда не видел? Ты неплохой стихийник, как мне говорили — что ты сжёг или заморозил?
— Ничего. Правда-правда, — заверил он торопливо и слегка обиженно, хотя я никаких сомнений не высказывала. — Я мог хоть свечу зажечь без всякого огнива, хоть плиту растопить. Надо было помалкивать, а я, дурак, похвастался приятелям, и кто-то из соседей донёс храмовникам. — Его лицо нервно передёрнулось: кажется, того предательства он своим приятелям так и не простил.
— Ты откуда-то из Вольной Марки?
— Из Оствика, как Инквизитор. Отец упросил, чтобы меня оставили в тамошнем Круге, взятки, наверное, давал… — Он вздохнул. — Я ещё во время мятежа хотел домой удрать, но потом подумал, что так подведу своих, и вообще… понятно же, что первым делом по родственникам и пойдут искать. В общем, мы с Родриком решили сбежать от мятежников или когда с корабля будем высаживаться, или потом, по дороге к Редклифу. А так, в нашем Круге было терпимо, не как в Киркволле. С родными видеться разрешали, посылки и письма передавали, и учиться мне нравилось. У отца лавочка была, жили не так чтобы богато, но и не голодали, однако на приличное образование денег бы точно не хватило. Если бы не Круг магов, так бы я и сам потом лавочником стал, наверное. Братом Церкви… — он чуть пожал плечами, — нет, точно нет. Матушка-то не особенно любила Песнь Света распевать вместо того, чтобы делами заниматься, а отец с дядькой тем более.
Я кивнула. Парнишка нравился мне всё больше. Создатель знает, какой из него выйдет алхимик, но выучить десяток простых зелий, их состав и способ приготовления, никому ещё не мешало. Заодно не будет чувствовать себя то ли нахлебником, то ли мальчиком на побегушках у старших чародеев, изучающих Тень, демонических существ, разрывы в Завесе и прочие вещи, которые должны помочь разобраться со свихнувшимся древним магистром и учинёнными им безобразиями.
— Круги, даже приличные, вроде оствикского или хасмалского, — проговорила я, неторопливо подчищая тарелку, — всё равно плохи тем, что помещают туда ребёнка, который ещё толком не знает окружающий мир, а после Истязаний получают молодого мага, который забыл даже то немногое, что успел узнать к своим шести-девяти годам. Мне всё-таки было одиннадцать с лишним, я помогала отцу в лаборатории и матушке на кухне, меня посылали то к булочнику, то к зеленщику. Цену деньгам я знала, в отличие от многих бедолаг, не способных купить себе пирожок. Но я-то формари, а нас, ремесленников, даже большинство храмовников не принимает всерьёз. Мне говорили про киркволльского травника Солвитуса, которому не кто-нибудь — свихнувшаяся на магии крови Мередит Станнард не мешала свободно торговать с наёмниками и прочими авантюристами. А я вообще в лавочку, где приказчик-усмирённый продавал мои зелья, могла сходить в любое время, чтобы узнать, как идут дела, есть ли срочные заказы и не спрашивал ли кто-нибудь меня лично. У любого мага должна быть возможность так же выйти в город и пообщаться с обычными людьми и не людьми. Только вот к закату лучше бы ему или ей вернуться в Круг, как эльфы возвращаются в эльфинажи — и по той же причине. А без такого общения годам к пятнадцати-шестнадцати получается существо, которое совершенно не знает жизни за стенами Круга, зато точно знает, что не человек служит магии, а магия человеку, и что оно — исчадие Тени, появившееся на свет только попущением Создателя. Опасная тварь, с которой нельзя глаз спускать, чтобы она не стала одержимой. А ещё знает, что маги должны бояться храмовников. И демонов тоже. И Церкви. Бояться — вообще всего. А любить — только Создателя. Непонятно, правда, за что. За такую жизнь, что ли? И вот этот маг произвольного пола мечтает о свободе, а что там, на свободе, делать, даже не задумывается. Если он или она не прирождённые интриганы вроде мадам де Фер, чем они вне башни смогут хотя бы на хлеб себе заработать? Замораживая рыбу? Зажигая фонари? Главный вред Кругов — маги совершенно к жизни вне их не приспособлены. А остальное — уже частности. Да, сплошь и рядом очень неприятные частности, но маги в этом отнюдь не одиноки. Миловидную булочницу тоже может регулярно нагибать над её квашнёй какой-нибудь десятник стражи, и не рассказывайте мне сказки про то, что булочница может на него пожаловаться капитану. Пусть попробует. Вот пособирает потом черепки, раздавленные яйца и рассыпанную муку с пола после обыска, потому что в стражу поступил донос, будто она в своей пекарне ворованное прячет, так живо узнает, как честных стражников оговаривать. А бросить всё и уехать туда, где не будет этого наглого мудака, она может только формально. На самом деле продать дом и пекарню, куда-то ехать, там снова покупать дом, налаживать своё дело, искать новых поставщиков, заманивать новых покупателей — пока не прижмёт по-настоящему, вряд ли кто-то решится. Это же не Мор, не война, а просто урод, запускающий лапы ей под юбку. Ей даже муж это скажет… если не поколотит за то, что сама больно много задом вертит. Но маги-то об этом не задумываются. Они вообще не знают, откуда булки берутся, и уверены, что только храмовник может кого-то избить, изнасиловать или ложно обвинить. Весь остальной мир наслаждается свободой и справедливостью, и только маги страдают в заточении.
Я замолчала, осознав вдруг, что в трапезной стоит тишина, даже сиделки притихли. Им моя речь вряд ли была интересна, но болтать меж собой, когда целители молчат и внимательно слушают, и они не решались.
— Всё так, — буркнула одна из помощниц целителей, немолодая уже эльфийка. — Перед самым Мором в Денериме на свадьбу в эльфинаже припёрся сынок тамошнего ярла с дружками, убили одного из женихов, похватали невест и подружек и уволокли в замок, а когда эльфы попробовали возмущаться, городские власти заперли их в эльфинаже — выживайте как хотите, без денег, без еды, без лекарств… И никого это не волновало. А вот магов притесняли и угнетали, да.
Все заговорили разом, негромко, но возбуждённо. Несколько сестёр Церкви, неласково поглядывая на меня, что-то пытались возражать, привычно ссылаясь на Песнь Света. Маги-целители, пожившие практически без надзора храмовников (тем хватало других забот) бодро огрызались, что вот они, без ошейников и намордников, лечат раненых, общаются с обслугой — и как-то обходятся без помощи демонов и вообще магии крови, хотя никто у них над душой не стоит с пылающим мечом наготове. Я покрутила головой: да уж, объяснила ученику, чем мне, почти что вольной птице-формари, не нравятся Круги… Опять Инквизитор в очередном письме накостыляет мне по шее за длинный язык и поблагодарит за хорошую работу разом?
Ну… Ему даже не надо было ничего писать, потому что когда я вернулась с обеда в лабораторию, Инквизитор был там. Девушки, убиравшиеся в лаборатории, уже ушли, помощники-усмирённые деловито готовили недорогие и несложные, но постоянно необходимые зелья для лазарета, а Максвелл Тревельян, чинно сложив перед собой руки на потемневшем дереве письменного стола, негромко беседовал о чём-то с аптекарем. Левая рука Инквизитора пряталась под перчаткой, натянутой на рукав так, чтобы не оставалось ни четверти дюйма открытой кожи, но мне всё равно чудился зеленоватый свет, пробивающийся сквозь толстую рыжую кожу. Наверное, всё-таки чудился — вряд ли даже загадочная Метка могла светиться через шкуру какого-нибудь друффало, а то и животного более экзотического. Варгеста, к примеру. Хотя… из кожи варгеста только подмётки кроить, на перчатки она точно не годится. Вид у Инквизитора был усталый, даже замученный, пожалуй, но когда я вошла, он привстал, приветствуя меня: воспитание — штука такая… ничем не вытравишь.