На площади он завернул в узенький боковой проулок и вошел в подъезд трехэтажного здания. В стареньком лифте с решетчатой дверью и неизбывным затхлым запахом нажал нужную кнопку и после непродолжительного, но довольно тряского подъема оказался на втором этаже.
— Томаш! — воскликнула мать, с распростертыми объятиями встречая его в дверях. — Хорошо, что ты приехал. Господи, а то я уже начала беспокоиться.
— Но из-за чего?
— Ты еще спрашиваешь! Да из-за шоссе, из-за чего ж еще?
— А причем здесь шоссе?
— Да все эти ненормальные, сынок. Или ты не слушаешь новости? Только вчера на трассе около Сантарена случилась ужасная авария. Безмозглый придурок на бешеной скорости врезался в ехавшую тихо-мирно машину, в которой была целая семья. И у них погиб, бедняжечка, грудной ребенок.
— Ой, мам, если всего бояться, из дома нельзя выходить.
— Ага, но даже дома сидеть опасно, ты знаешь?
Томаш рассмеялся.
— Дома опасно? С каких это пор?
— Да-да, я сама видела в новостях. По статистике, большая часть несчастных случаев происходит дома, чтоб ты знал.
— Еще бы! Ведь дома мы проводим столько времени…
— Ой, не приведи господи! Ну, это я тебе просто сказала, сынок, — разволновалась мать, складывая перед собой руки, как в молитве. — А жизнь — это воистину драгоценный дар. Такой драгоценный дар!
Томаш снял пиджак и повесил на вешалку.
— Да, это так, — произнес он, как бы закрывая тему. — А где отец?
— Задремал. Встал утром с жуткой головной болью и принял очень сильное средство, так что теперь проснется только через час, а то и через два. — Мать показала в сторону кухни. — Пойдем туда. Я обед готовлю.
Томаш, уставший от поездки, устроился на угловом диванчике.
— Как он?
— Отец-то? Да ничего хорошего. — Мать сокрушенно покачала головой. — Боли замучили. Он чувствует себя слабым, подавленным…
— Но радиотерапия-то помогает или нет?
Граса посмотрела на сына.
— Знаешь, несмотря на подавленное состояние, отец, конечно, надеется. — Она вздохнула. — Однако доктор Гоувейа сказал мне, что радиотерапия только замедляет процесс, не более того.
Томаш опустил глаза.
— Ты думаешь, он умирает?
Мать, задержав дыхание, очевидно, решала, что должна и что может ответить на этот вопрос.
— Да, — наконец вымолвила она шепотом. — Ему-то я постоянно внушаю, что нет, что нужно бороться, что всегда есть решение. Но доктор Гоувейа предупредил меня, что иллюзий питать не следует, а нужно правильно распорядиться остающимся временем.
— Отец знает об этом?
— Твой отец, извини, не дурак. Он знает, что у него очень серьезное заболевание, — этого от него никто не скрывал. Но всегда надо стараться поддерживать надежду, не давать ей умереть.
— Как он на это реагирует?
— По-разному. Сначала решил, что это наваждение, что случайно перепутали анализы…
— Да, он говорил.
— Ну а потом все-таки принял. Но отношение к этому у него меняется каждый день, а порой чуть не ежечасно. В минуты наибольшей подавленности он говорит, что умирает и что не хочет умирать. Тогда мне труднее всего его утешить. Потом вдруг наступает какой-то момент, и отец начинает вести себя, будто у него всего-навсего грипп, говорит противоположное тому, что сказал часом раньше. Может строить планы относительно дальних поездок… ну… говорит, допустим, что надо съездить в тур в Бразилию или на сафари в Мозамбик и тому подобное. Доктор Гоувейа посоветовал не разубеждать его, поскольку такие фантазии ему только на пользу — позволяют избавляться от депрессии. И я, честно говоря, тоже так считаю.
Томаш огорченно вздохнул.
— Как же все это печально!
— Ах, просто ужасно! — Она тряхнула головой, будто желая прогнать дурные мысли. — Но хватит о горестном. — Поискав глазами и не найдя чемодан сына, спросила: — Постой-ка, ты что же, не останешься у нас ночевать?
— Нет, мама. К ночи мне нужно вернуться в Лиссабон.
— Уже? Но почему?
— Завтра утром самолет.
Мать схватилась руками за голову.
— Ай, да поможет мне Небесная Заступница! Самолет! Опять ты куда-то летишь на самолете!
— Ну да, лечу. Такая работа.
— Ой, Пресвятая Богородица! Мне уже дурно. Каждый раз, как ты куда-нибудь отправляешься, у меня нервы на пределе. Я места себе не нахожу, мечусь, точно наседка над своим выводком.
— Не надо волноваться, для этого нет причин.
— Куда же ты летишь, Томаш?
— Сначала во Франкфурт, а там пересаживаюсь на рейс до Тегерана.