Некоторое время они ехали по городу, пока не достигли первых отрогов гор. Оказавшись на горной дороге, машина въехала в ландшафтный парк, осененный кронами высоких деревьев. Позади вздымалась крутая стена Эльбурса, впереди расстилался как на ладони сотворенный из бетона человеческий муравейник Тегерана, подсвечиваемый справа ярко-оранжевым предзакатным солнцем.
Они вышли из машины, и Ариана повела Томаша к строению с широченными окнами и открытой верандой. Это был турецкий ресторан. Им предложили столик у окна, с прекрасным видом на Тегеран. Иранка заказала вегетарианское блюдо «мирза-гасеми», а гостю предложила взять «броке», что Томаш и сделал, ибо и сам хотел отведать это кушанье из рубленого мяса с картофелем и овощами.
— Вам не мешает это покрывало на голове? — поинтересовался португалец, пока они ждали, когда им принесут еду.
— Хиджаб?
— Да. Он вам не мешает?
— Нет, это дело привычки.
— Но для человека, который учился в Париже и привык к западным нравам, это, должно быть, не так просто…
Лицо Арианы приобрело вопросительное выражение.
— Откуда вам известно, что я училась в Париже?
От сознания непростительного прокола глаза Томаша наполнились ужасом. Ведь эту информацию сообщил ему Дон Снайдер, а значит, демонстрировать свою осведомленность ему, конечно, не следовало.
— Уф… откуда же… — бормотал он, лихорадочно соображая, как выпутаться из затруднительного положения. — Наверно… ну да, точно! Мне рассказали об этом в посольстве… Уф-ф-ф… в вашем посольстве в Лиссабоне.
— Вот как? — удивилась иранка. — Наши дипломаты, как я погляжу, несдержаны на язык…
Португалец через силу улыбнулся.
— Они… они очень милые. Знаете, я упомянул вас в беседе, и они мне о вас рассказали.
Ариана вздохнула.
— Да, я действительно училась в Париже.
— Почему же вы вернулись?
— Там у меня дела пошли наперекосяк. Я вышла замуж, но семейная жизнь не заладилась, а после развода мне было невыносимо одиноко. С другой стороны, все мои родные здесь. Вы представить не можете, как трудно мне далось это решение. Я уже совсем привыкла к европейской жизни, но тоска по семье оказались сильнее, и я вернулась. В стране как раз набирали силу реформаторы, шел процесс либерализации. Да будет вам известно, что именно мы, женщины, главным образом — молодые, привели в президентское кресло Хатами. — Она напрягла память. — Это было, постойте-ка… ну да, в девяносто седьмом, через два года после моего возвращения. Поначалу все шло хорошо. Во всеуслышание зазвучали первые голоса в защиту прав женщин, некоторые женщины вошли в меджлис, наш парламент. Благодаря сторонникам реформ незамужние девушки завоевали право получать образование за рубежом, а установленный законом минимальный возраст девочек для вступления в брак повысили с девяти до тринадцати лет. Я уехала работать в Исфахан, на родину. — По лицу ее пробежала тень. — Однако на выборах 2004 года контроль над меджлисом вернули консерваторы, и… не знаю, сегодня… короче, поживем — увидим… А меня вот перевели из Исфахана сюда, в Министерство науки.
— А чем вы занимались в Исфахане?
— Работала на электростанции. В общем, не важно.
— Ваш муж, наверное, был недоволен тем, что вас перевели.
— Я больше не вышла замуж.
— Ну, тогда близкий друг.
— Близкого друга у меня тоже нет. — Бровь у нее вопросительно изогнулась. — Однако не наводите ли вы мосты?
Португалец засмеялся.
— Ну что вы, нет конечно. — И поколебавшись, сознался: — То есть… вообще-то… да.
— Что «да»?
— «Да», навожу. Хочу знать, свободны ли вы.
Ариана залилась краской.
— Профессор, мы в Иране. Есть некоторые формы поведения, которые… которые здесь не…
— Не называйте меня профессором, я сразу чувствую себя старым. Зовите меня просто Томаш.
— Я должна соблюдать приличия. Я не могу так запанибратски к вам обращаться. Вообще-то, по всем правилам, я должна называть вас «ага профессор», «господин профессор».
— Предлагаю следующее: когда мы одни, обращайтесь ко мне по имени, а если рядом кто-нибудь есть, величайте «агой профессором». Договорились?
Ариана покачала головой.
— Нет. Я должна придерживаться правил.
Историк развел руками.
— Как вам будет угодно, — сдался он. — Ответьте тем не менее на один вопрос. Как иранцы воспринимают такую женщину, как вы — очень красивую, с западным образованием и манерами, разведенную и живущую сама по себе?