— Конечно, это ни в какие ворота не лезет!
— И Эйнштейн так же думал. Но дело в том, что теория эта, сколь бы претенциозной и надуманной она ни представлялась, четко состыковывается с экспериментальными данными. Всякий ученый знает, что всегда, когда интуиция вступает в противоречие с математикой, верх берет математика. Так было, например, когда Коперник объявил, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот. Интуиция подсказывала: «Земля — это центр», поскольку все, казалось, крутится вокруг матушки-Земли. Но теория Коперника обрела союзников в лице математиков, которые при помощи известных им уравнений убедились, что лишь вариант «Земля вращается вокруг Солнца» находится в полном согласии с математикой. Поверили алгеброй гармонию. И сегодня мы знаем: математика оказалась права. То же самое происходило с обеими теориями относительности. В них много такого, что противоречит логике. Например, идея о расширении времени и прочее в том же духе, но ученые приняли эти концепции, поскольку они соответствуют математическим знаниям и наблюдениям за реальной действительностью. Бессмысленно звучит утверждение, что электрон, если за ним не наблюдать, находится одновременно в двух местах. Это противоречит интуиции, однако один к одному состыковывается с математикой и соответствует экспериментальным данным.
— А если так, то…
— Однако Эйнштейн этим не удовлетворился. По одной простой причине: дело в том, что квантовая теория не сочеталась с теорией относительности. То есть одна была хороша для понимания мира макрообъектов, а другая работала при объяснении мира атомов. Эйнштейн исходил из того, что Вселенной не могут править разные законы, детерминистские — макро- и вероятностные — микрообъектами. Должен существовать единый свод правил. И он начал искать объединяющую теорию, которая бы представляла фундаментальные силы природы как проявление некой единой силы. Его теории относительности свели к единой формуле всю совокупность законов, управляющих пространством, временем и гравитацией. Новая теория, как ему виделось, должна была свести к общей формуле законы, которые обусловливают явления гравитации и электромагнетизма. Он был убежден, что сила, приводящая электрон в движение вокруг ядра атома, сродни той силе, которая заставляет Землю обращаться вокруг Солнца. Он назвал свой вариант единой теорией поля. Именно над ней работал Эйнштейн, когда из-под его пера вышла эта рукопись.
— Полагаете, «Формула Бога» связана с этими поисками?
— Не знаю, — призналась Ариана.
— А если это так, какой смысл во всей этой секретности?
— Послушайте, я не знаю, так ли это. Я прочла документ, и, знаете, он производит странное впечатление. А сохранить его в тайне решил ведь не кто-нибудь, но сам Эйнштейн. По-видимому, у него были на то веские основания.
— Но если «Формула Бога» не имеет отношения к единой теории поля, к чему она имеет отношение? — И словно размышляя вслух, Томаш с выпросительной интонацией продолжил: — К ядерному оружию?
Ариана предварила свой ответ напряженно-внимательным взглядом, устремленным на португальца.
— Я сделаю вид, будто не слышала вашего вопроса, — отчеканила она, медленно произнося каждое слово. — И больше не возвращайтесь к разговору на эту тему, вы поняли? — Ее указательный палец коснулся лба. — Ваша безопасность зависит от вашего благоразумия.
Томаш помолчал, думая о прозвучавшем в ее словах предостережении, в задумчивости повел головой, и глаза его остановились на группе пакистанцев, входивших в гостиничный ресторан. Это зрелище подсказало ему идеальный предлог поставить точку в разговоре.