— Нет-нет, погодите, не надо, — с мольбой произнес Томаш. — Давайте шприц!
Багери подкинул один из шприцев, так что тот упал на стол перед португальцем, а второй, предназначенный для себя, убрал в карман.
— Это очень просто, — продолжал убеждать он. — Сами увидите, бояться нечего.
Трясущимися руками Томаш вцепился в прозрачный пакетик и потянул за уголок, однако пластик даже не надорвался.
— У меня не получается!
— Дайте сюда! — Багери нетерпеливо махнул ему рукой.
Томаш вернул упаковку. Иранец разодрал ее зубами, вынул шприц, уже заправленный и с иглой, поднял вертикально вверх и выпустил в воздух тоненький фонтанчик.
— Готово, — сообщил он. — Или хотите, чтобы я сам вас уколол?
— Нет-нет. Я… не надо…
Багери протянул ему шприц.
— Давайте, и побыстрее!
Томаш с трудом поймал шприц, засучил рукав куртки, но тут же опустил обратно и повторил то же самое с другим рукавом.
— Я не смогу! — в отчаянии замотал он головой.
Багери подошел к нему.
— Значит, это сделаю я!
— Нет-нет! Не надо, я попробую еще раз!
Багери быстро схватил со стола шприц.
— Мне уже ясно, что сами вы не справитесь! — прорычал он. — Я сейчас…
Неожиданный звук заставил его обернуться к двери. В тот же миг в зал влетели две фигуры, за ними еще и еще, и все эти люди навалились на приготовившегося стрелять Багери.
И из этой кучи-малы раздавались ругань, рев и стоны. Томаш, бросившись на пол, на карачках пытался отползти подальше от этого дикого сплетения человеческих тел. В конференц-зал ворвались новые люди, вооруженные АК-47, и рявкнув что-то на фарси, наставили автоматы на историка.
Испытывая одновременно ужас и облегчение, Томаш медленно поднял руки вверх.
XVI
Повязка на глазах не позволяла видеть ничего, кроме пробивавшейся из-под нее узкой полоски света. В крепких руках волочивших его неведомо куда незнакомцев Томаш ощущал себя тряпичной куклой. Почувствовав, однако, перемену температуры воздуха и услышав голоса, звучавшие словно в замкнутом пространстве, португалец понял, что его куда-то втащили. И хотя руки по-прежнему оставались скованными за спиной железными браслетами, теперь он шел своими ногами. Нужное направление ему задавали болезненными тычками в спину и плечи. После бесчисленных невидимых коридоров и лестниц, спотыканий и падений его наконец впихнули в какую-то дверь и рывком усадили на жесткий деревянный стул. В помещении галдели на фарси несколько мужских голосов, и Томаш не сразу различил обращенный к нему по-английски вопрос.
— Passport?
Лишенный возможности собственноручно предъявить документ, он наклонил голову и коснулся подбородком левой стороны груди.
— Здесь.
Чьи-то пальцы скользнули ему во внутренний карман куртки и достали оттуда бумажник. Стоявший вокруг галдеж прорезало характерное металлическое стрекотание, которого португалец не слышал уже тысячу лет. Кто-то на древней пишущей машинке, очевидно, заполнял формуляр.
— В какой гостинице вы остановились? — прозвучал тот же голос.
В помещении вдруг повисла тишина — все одновременно умолкли, словно из любопытства узнать нечто важное о вновь поступившем задержанном.
Томаша вопрос удивил. Если дознаватель спрашивает, в каком он отеле, значит, личность его еще не установлена, и следовательно, неизвестно, зачем они с Багери проникли в министерство. Стало быть, можно попытаться убедить дознавателя, что все случившееся — нелепая ошибка.
— В «Симорге».
Снова застучала машинка.
— Цель вашего пребывания в Иране?
— Я работаю над проектом.
— Каким?
— Над секретным проектом правительства Ирана.
Возникла пауза — очевидно, дознаватель обдумывал полученный ответ.
— А если более конкретно?
— Министерства науки.
Новая очередь пишущей машинки.
— Что вы делали в кабинете «К»?
— Работал.
— Работали? В час ночи? И проникли в кабинет «К» без разрешения?
— Мне необходимо было кое-что посмотреть.
— Почему вы не открыли дверь ключом? Если у вас имеется разрешение, почему не отключилась сигнализация?
— Так там была сигнализация?
— Конечно, помещение на охране. Входная дверь в кабинет «К» защищена охранной системой, которая выведена на пульт сил безопасности. А как, по-вашему, мы узнали, что там посторонние? Когда используется «родной» ключ, система автоматически отключается.
— Мне срочно требовалось заглянуть в один документ. А ключа под рукой не оказалось.
— Если так, почему вы открыли огонь на поражение, стали стрелять в наших людей?
— Стрелял не я. Стрелял тот, другой. Он решил, что это вооруженное нападение.
— Хорошо, это мы еще проверим.
Послышалась отрывистая команда на фарси, озвученная тем же самым голосом. Томаша сдернули за шиворот со стула и втолкнули в соседнее помещение. Там с него сняли наручники и повязку. Слепо моргая от яркого света, португалец увидел, что находится словно в фотоателье: прямо перед ним на треноге стоял фотоаппарат, сверху светили два рефлектора. Выглянувший из-за камеры мужчина знаком велел ему смотреть в объектив и щелкнул кнопкой затвора. Потом его запечатлели в профиль — с правой стороны и с левой — и подпихнули к стойке, похожей на обычную конторскую, где, измазав пальцы жирной краской, сняли отпечатки.
Затем повели дальше, как оказалось — в блок санобработки.
— Разоблачаемся полностью, — приказал очередной военный чин.
Раздевшись догола, Томаш моментально покрылся гусиной кожей и, зябко ёжась, в попытке сохранить тепло обхватил себя руками. Иранец тем временем неспешно убрал его одежду в ячейку стенного шкафа, а с другого стеллажа достал нечто напоминавшее старую, стираную-перестираную полосатую пижаму, но только из ужасно грубой ткани и отвратительно пошитую.
— Надеваем казенное.
Профессор Норонья, успевший изрядно замерзнуть, не заставил себя долго упрашивать.
В грязной и сырой камере со зловонной парашей кроме него было еще четверо арестантов, все иранцы. Трое говорили только на фарси, однако четвертый, пожилой болезненного вида мужчина в круглых очках, владел английским. В первые часы пребывания в кутузке он дал Томашу выплакаться в уголке наедине с самим собой, а когда новый постоялец немного свыкся с обстановкой и успокоился, подошел к нему.
— Первый раз всегда самый трудный, — положив ему руку на плечо, произнес иранец негромко, располагающим к доверительности тоном. — Ведь у вас это первый раз?
Томаш провел ладонью по лицу и утвердительно кивнул.
— Увы, это ужасно, — вздохнул сокамерник. — Когда такое впервые приключилось со мной, я плакал два дня подряд. Было стыдно и обидно сознавать, что меня, профессора литературы Тегеранского университета, посадили как обыкновенного воришку.
Историк с удивлением посмотрел на него.
— Вы преподаете в университете?
— Да. Мое имя — Парса Кани, я читаю курс английской литературы.
— А здесь-то вы как очутились?
— Меня обвиняют в связях с прореформистскими газетами. Дескать, я плохо отзывался о Хаменеи и поддерживал бывшего президента Хатами.
— Это разве преступление?
Пожилой иранец пожал плечами и поправил очки.
— Фанатики полагают, что да. Знаете, меня в первый раз посадили не сюда. Тюрьма, где мы сейчас находимся, пользуется дурной славой. Ее построили в семидесятые годы, еще при шахе, и заправлял здесь всем САВАК — шахская тайная полиция. Когда в 1979 году произошла Исламская революция, формально Эвин передали в ведение Национального управления тюрем. Но только формально. Сейчас она стала, так сказать, межведомственной тюрьмой. Судебные власти рулят 240-м сектором, Стражи революции командуют в 325-м, Министерство разведки и безопасности распоряжается 209-м. А они все конкурируют между собой, ведут подковерную борьбу, и бывает, одна структура допрашивает заключенных другой, одним словом, тут царит жуткая неразбериха.
— А нас держат в каком… секторе или блоке?
— Мы сидим в смешанном. Меня схватили Стражи революции. А вас?