Он резко дернул головой.
Скорее всего, решение без доступа к оригиналу невозможно. «See sign». «Смотри знак». Но какой?
Томаш со вздохом откинулся на спинку стула и бросил карандаш на кухонный стол, признавая свое поражение. Не находя себе места, он подошел к холодильнику, выпил апельсинового сока и снова сел за стол. Его терзало какое-то смутное беспокойство.
Придвинув листок ближе и вглядываясь во вторую строку, Томаш полностью сосредоточился на ней. Внешне шифр походил на подстановочный, то есть такой, в котором одни буквы заменялись другими в соответствии с определенным порядком, обусловленным участниками шифрованной переписки. Обычно подобные шифры вскрываются путем подбора ключа. Но какой ключ использовал Эйнштейн?
Томаш несколько раз перечитал буквы второй строки и, утвердившись в мысли, что речь идет о подстановочной криптограмме, приступил к рассмотрению различных гипотез. Если подстановка была моноалфавитной, шифр взламывался относительно просто. В случае если подстановочная система основана на двух и более алфавитах, задача серьезно усложнялась. Кроме того, существовала еще и полиграммная подстановка, при которой заменялись не отдельные цифро-буквенные символы, а целые группы. И кошмаром из кошмаров являлась схема дробной подстановки, в которой зашифровывался даже сам алфавит шифрования.
Работа, как подсказывала интуиция, предстояла не из легких. Наиболее реальным, однако, вырисовался вариант моноалфавитной подстановки, и Томаш решил взять его в качестве исходной рабочей версии. В подобных криптосистемах в основу подстановки закладывается определенный алгоритм. Как, например, в шифре Цезаря — одном из древнейших способов буквенного шифрования, который тот применял при ведении военных действий. Достаточно сдвинуть начало обычного алфавита на энное число знаков, и решение найдено.
Погруженный в размышления, Томаш не услышал звонка. Дона Граса вышла из гостиной, где занималась уборкой, и поспешила в прихожую.
— Сумасшедший дом, — пробурчала она и сняла трубку домофона. — Слушаю вас. — Пауза. — Кто? — Пауза. — Ах, да-да, сейчас, один момент. — И обернувшись в сторону кухни, громко сообщила сыну: — Это профессор Роша, тебя. Он ждет у подъезда.
— Ага! — крикнул Томаш. — Скажи, я спускаюсь.
Они запарковались в тени кряжистого дуба. Выйдя из машины, Томаш остановился, созерцая небольшой особняк, прятавшийся за палисадом и живой изгородью в самой середине спокойной авениды Диаша да Силвы, где жили преподаватели университета. И дом, и участок вокруг выглядели запущенными. Ветки кустов и деревьев, которых давно не касалась рука садовника, торчали в разные стороны, вылезая туда, где им быть не полагалось, — на дорожки и площадку перед крыльцом.
— Значит, это и есть пенаты профессора Сизы? — спросил Томаш, обводя взглядом фасад.
— Да, он здесь жил.
Луиш Роша печально взглянул на жилище.
— Извините, что я попросил вас об этой любезности, — оправдываясь, сказал Томаш. — Но мне представляется важным увидеть своими глазами место, где все произошло.
Они прошли через калитку и направились ко входу в дом. Физик достал из кармана ключ, повернул его несколько раз в замке и, когда дверь с щелчком отворилась, жестом пригласил Томаша войти.
С двух сторон выложенного напольной керамической плиткой небольшого холла было по открытой двери. Дверь слева вела в гостиную, справа — на кухню, откуда доносилось едва слышное урчание работающего холодильника.
— Здесь все вроде в порядке.
— Вы кабинета еще не видели, — возразил Луиш Роша. — Желаете взглянуть?
В конце короткого коридора было три двери. Физик открыл ту, что находилась слева, и, указав на прикрепленную поперек проема полицейскую заградительную ленту, знаком попросил Томаша остановиться.
По всему полу валялись разбросанные в неописуемом хаосе книги, папки и бумаги, между тем на опустевших настенных полках хорошего дерева оставались от силы пара-тройка фолиантов, неведомо как устоявших перед пронесшимся по кабинету смерчем.
— Теперь видите? — спросил Луиш Роша.
Томаш не мог отвести взгляда от книжно-бумажного завала.
— Погром обнаружили вы?
— Да, — подтвердил физик. — Мы договорились с профессором Сизой, что я помогу проверить сделанные им расчеты относительно возможных последствий гипотетического изменения массы электронов. Несколькими днями раньше профессор не явился на занятие, но я не придал этому особого значения, зная его рассеянность. Однако, уже приближаясь к крыльцу, я увидел, что входная дверь не заперта. Мне это показалось странным. Я вошел и позвал профессора. Никто не откликнулся. Тогда я направился прямо в кабинет и натолкнулся вот на это… — он обвел рукой разгромленную комнату. — Поняв, что произошло что-то экстраординарное, я тут же позвонил в полицию.
— Гм-м, — пробормотал Томаш. — И что же они предприняли?
— Да ничего особенного. Оцепили дом и повсюду искали следы, вещественные доказательства. Потом несколько раз приезжали, задавали вопросы, интересовались, что мог хранить здесь профессор. Спрашивали, не пропали ли ценные вещи. Потом, однако, характер вопросов изменился, и некоторые из них, признаюсь, показались мне странными: они хотели знать, много ли путешествует профессор и есть ли у него среди знакомых уроженцы Ближнего Востока.
— И что вы ответили?
— Видите ли… вообще-то… это само собой разумеется. Профессор много ездил, участвовал в конференциях и симпозиумах, встречался с другими учеными… Короче говоря, это нормально для человека, посвятившего жизнь науке.
— А что, у него были знакомые с Ближнего Востока?
Луиш Роша поморщился.
— Не знаю, он общался со множеством людей.
Томаш обернулся и вновь обозрел груды книг, сброшенных варварской рукой на пол словно никому не нужный хлам. Что здесь искали, Томаш Норонья знал. Кроме него это знал также Фрэнк Беллами и еще несколько человек.
Луиш Роша взялся за ручку средней двери и открыл ее.
— Извините, я ненадолго вас оставлю, — сообщил он, удаляясь в туалет.
Томаш быстро пробежал глазами по разгромленному кабинету, а потом повернул направо и устремился к третьей двери, распахнув которую, увидел большую кровать.
Движимый страстью исследователя, историк нырнул в полумрак спальни. Уже несколько недель комната не проветривалась, и воздух стоял спертый, но время здесь, казалось, не остановилось, а только замерло. Задвинутые шторы, через которые просачивался приглушенный свет, создавали обстановку тишины, спокойствия и уюта. В кричащем контрасте с тем, что творилось в паре шагов за дверью напротив, тут властвовал полный порядок. Каждый предмет находился на своем месте, и все имело свое назначение.
Историк выдвинул ящик припорошенного тонким слоем пыли комода. В нем лежали перевязанные бечевкой стопки писем и открыток. Взяв ближайшую связку, он проверил штемпель на конверте: дата на нем стояла относительно недавняя. Предположив, что корреспонденция разложена в обратной хронологической последовательности, Томаш развязал пачку и бегло просмотрел содержимое. Основную массу почтовых отправлений составляли приглашения на научные мероприятия, издательские планы, запросы библиографических данных и иных сведений чисто академического характера. Среди всех этих писем затесались три открытки. Две из них написаны женским почерком, по-видимому, от дочери. А третья вызывала несомненный интерес. Всмотревшись в ее лицевую и оборотную стороны, Томаш ощутил любопытство.
Однако удовлетворить его не успел, поскольку услышал звук отпираемой двери туалета.
Стремительным движением он спрятал открытку в карман и как ни в чем не бывало вышел обратно в коридор.
Вернувшись домой, Томаш первым делом отыскал в памяти мобильника номер и позвонил.
— Greg Sullivan here, — немного гундося, ответил абонент.
— Приветствую, Грег. Говорит Томаш Норонья. У вас все в порядке?
— О! Приветствую, Томаш. А как у вас?
— Все отлично.
— Я слышал, в Тегеране пришлось нелегко?