Так прошло минут двадцать, и Томаш уже начал беспокоиться. В голову лезли дурные мысли. Неужели монахи сочли его просьбу подозрительной? Что делать, если перед ним вдруг закроются все двери? Как продолжить поиски?
— Khyerang kusu depo yinpe?
Томаш вздрогнул от неожиданности — вопрос исходил из часовни, от обращенного к нему затылком монаха.
— Извините?
— Я спросил, хорошо ли вашему телу. Так мы обычно приветствуем друга.
Все еще мучимый сомнениями, Томаш взошел по ступеням в часовню и, обойдя сидевшего на полу тибетца, узнал в нем монаха, с которым накануне разговаривал в храме Джоканг.
— Джинпа Кадрома?
Тучный монах поднял голову и доброжелательно улыбнулся. В этот момент он очень походил на живого Будду.
— Вы удивлены, увидев здесь меня?
— Ну, как вам сказать… наверно… нет, — растерялся Томаш, — хотя, вообще-то, да. Разве сюда не Тензин Тхубтен должен был прийти?
Джинпа отрицательно покачал головой.
— Тензин к вам прийти не может. Мы проверили ваши, образно выражаясь, верительные грамоты, и, с нашей точки зрения, проблем со встречей нет. Однако не он, а вы должны прийти к нему.
— Хорошо, — согласился историк. — Скажите, куда идти.
Монах закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов.
— Вы религиозный человек, профессор Норонья? — наконец спросил он. — Вы верите, что существует нечто, превосходящее нас?
— Ну… может быть… не знаю. Я, скажем так, нахожусь в поиске.
— И что вы ищете?
— Правду.
— А я думал, Тензина.
— Его тоже, — Томаш усмехнулся. — Вероятно, ему известна правда.
Джинпа сделал еще несколько глубоких вдохов и выдохов.
— Эта священная часовня — самая почитаемая в Потале. Она существовала еще во дворце, который стоял тут с VII столетия и на месте которого потом была воздвигнута Потала. — Монах сделал паузу. — Вы чувствуете здесь присутствие Дхармакайи? — И, не дождавшись ответа, спросил: — Что вы знаете о буддизме?
— Ничего.
Возникло молчание, нарушаемое лишь отдаленными голосами, распевающими священные тексты.
— Более двух с половиной тысяч лет назад в Непале родился человек по имени Сиддхартха Гаутама. Он был принцем, принадлежал к высшей касте и жил во дворце. Обнаружив однажды, что за стенами дворца жизнь полна страданий, Сиддхартха бросил все и отправился странствовать, а затем поселился в дремучем лесу и стал жить как аскет, постоянно мучимый одним только вопросом: для чего жить, когда всё есть боль? Семь лет он бродил по лесу в поисках ответа. Пятеро аскетов убедили его принять обет воздержания от пищи, ибо верили, что отказ от телесных потребностей рождает духовную энергию, ведущую к просветлению. Постился Сиддхартха столь усердно, что исхудал как скелет. Однако эти усилия оказались тщетными, и он заключил, что телу нужна энергия, которая питает ищущий разум, и решил оставить крайности. Ни роскошь дворцов, ни самоистязание, в его понимании, к истине не вели. Сиддхартха избрал срединный путь — путь равновесия. Однажды, совершив омовение в реке и вкусив горсть сладкого риса, он сел медитировать под смоковницей — Деревом Просветления, или, как мы его называем, Деревом Бодхи, и поклялся, что никуда не двинется с места, пока не достигнет просветления. В ночь после сорок девятого дня медитации на него снизошло озарение, разрешившее все сомнения. Сиддхартха стал Буддой, то есть Пробудившимся.
— Но от чего он пробудился?
— От сна жизни. — Джинпа открыл глаза, будто тоже проснувшись. — Будда изложил путь к пробуждению через Четыре Благородные Истины. Первая Истина гласит, что удел человека — страдание. Страдание же вытекает из Второй Благородной Истины — противления людей приятию основного факта жизни, что все преходяще. Все рождается и умирает. Мы страдаем, ибо цепляемся за сон жизни, за обман чувств, за несбыточную мечту сохранить все таким, каково оно сейчас, и не желаем признать, что мир — текущая река. Это — наша карма. Мы живем в убеждении, что являемся самобытными личностями, в то время как на самом деле мы — часть неделимого целого.
— И эту… гм… иллюзию можно преодолеть?
— Да. Именно это устанавливает Третья Благородная Истина. Круг страданий можно разорвать, избавление от кармы возможно, и мы можем достичь состояния полного освобождения, просветления, пробуждения. Нирваны. Именно тут иллюзия личностности рассыпается в прах и приходит констатация, что все составляет единое целое и мы являемся частью этого целого. — Монах вздохнул. — Четвертая Благородная Истина — это священный Восьмеричный Путь, ведущий к преодолению боли, слиянию с единым и возвышению в нирвану. Это путь стать Буддой.
— И каков же этот путь?
Джинпа вновь смежил веки.
— Это путь в Шигадзе, — молвил он, не вдаваясь в дальнейшие объяснения.
— Как?
— Это путь в Шигадзе. Там есть небольшая гостиница. Придите туда и скажите, что желаете, чтобы бодхисаттва Тензин Тхубтен указал вам путь.
Томаш остолбенел, пораженный изобретательностью, с какой монах вдруг вернулся к тому, с чего начал.
— Значит, Шигадзе, — пробормотал он. — А как называется гостиница?
— «Ганг Гьял Утци». Но люди с Запада называют ее отель «Орчард».
Спустившись по бесчисленным, зачастую почти отвесным и темным, как колодцы, дворцовым лестницам, историк прошел через большой зал, где стоял трон шестого далай-ламы, и, не обращая внимания на статуи, часовни и прочие достопримечательности, покинул Поталу.
Португалец чувствовал, что близок к решению загадок, и едва сдерживал закипавшее в его возбуждение. Подгоняемый азартом идущего по следу охотника, срезая путь, он скатился на Бей-Джин Гуилам по почти отвесной земляной тропе и быстро зашагал к своему отелю. Он шел по проспекту с невидящим взглядом, устремленным под ноги, и мыслями, далекими от кипевшей вокруг него жизни.
А потому не заметил ни черного хэтчбека, притормозившего у тротуара, ни выскочивших из него мужчин, которые, озираясь, бросились к нему.
К действительности Томаша вернул неожиданно налетевший на него прохожий.
— Что вы де…
Но тут же кто-то другой резко заломил ему руку за спину, заставляя согнуться пополам и застонать от пронзительной боли.
— Быстро в машину! — приказал незнакомый голос со странным, режущим слух акцентом.
Ошеломленный, не понимая, что происходит, почти как в нереальном сне Томаш увидел раскрытую дверцу и почувствовал, как летит внутрь автомобиля.
— Пустите меня! Что такое! Да отпустите же!
Последовал мощный удар в затылок, и перед глазами поплыли темные круги. Когда сознание вернулось, первые кадры, которые оно зафиксировало, были таковы: лоб упирался в не очень мягкую обивку, на высоких оборотах шумел двигатель, а его тело подбрасывало и кидало из стороны в сторону, как на ухабистой дороге.
— Ну как? Успокоились?
Томаш, лежавший ничком на заднем сиденье, со скованными за спиной руками, приподнял голову. Рядом сидел мужчина, судя по всему, уроженец Ближнего востока.
— Что все это значит? Куда мы едем?
— Спокойствие. Скоро узнаете.
— Кто вы?
Мужчина слегка наклонился к Томашу.
— Не помните меня?
Историк всмотрелся, пытаясь различить знакомые черты, но не вспомнил.
— Нет.
— Естественно! — разразился смехом мужчина. — Когда мы беседовали, у вас глаза были завязаны. Но голос-то мой вы узнаёте?
Томаш в ужасе вытаращил глаза.
— Мое имя Салман Каземи, я полковник ВЕВАКа, Министерства разведки и безопасности Исламской Республики Иран, — назвался тот. — Помнится, мы с вами весьма оживленно беседовали в тюрьме Эвин.
Томаш вспомнил. Это был дознаватель из тайной полиции. Тот самый, что во время допроса бил его и затушил сигарету о его шею.