— В новой жизни?
— Он возродится ламой. Благим и мудрым мужем, которого будут уважать все знающие его люди. — Тензин опять поправил свою пурпурную мантию. — Многих из нас преследует духкха — разочарования и боль, которые жизнь преподносит, когда мы слишком привержены иллюзиям, то есть майе. Но все это — авидья, невежество, над которым надо подняться. Когда это удается, мы освобождаемся от закабалявшей нас кармы. — Он сделал паузу. — Мы с «иезуитом», было время, шли вместе одной дорогой, раскрывались друг перед другом в преодолении пути. Но мы достигли распутья, и каждый выбрал свою дорогу: я — одну, он другую. Мы двинулись в разных направлениях, это правда. Однако цель у нас всегда оставалась одна.
Тензин Тхубтен закрыл глаза. Казалось, сознание бодхисаттвы воспарило к великой пустоте шуньяте, а его сущность слилась с вечной Дхармакайей, ища ответа на вставшую перед ним дилемму. Мог ли он рассказать все или обязан был хранить молчание? Может, дух его старинного друга, человека, которого он называл «иезуитом», явится ему на выручку и укажет путь?
Он открыл глаза — решение созрело.
— Я родился в 1930 году в Лхасе в знатной семье. Меня нарекли именем Дхаргей Долма, что означает «Идущий вперед под руководством семиглазой богини Долмы». Родители назвали меня так, поскольку считали, что будущее Тибета — на путях развития и прогресса, и перемены важно не упустить, зорко, в семь глаз следить за происходящим. Когда мне исполнилось четыре года, меня, однако отправили в монастырь Ронгбук у подножия Джомолунгмы. Эту великую гору, которую вы, — тибетец посмотрел на Томаша, — называете Эверестом, мы считаем Божественной Матерью Вселенной. Общение с монахами Ронгбука привило мне глубокую религиозность. Согласно буддистскому завету, все сущее имеет причину в имени и мысли, и ничто не существует само по себе. Следуя традиции, чтобы стать другим человеком, я в шесть лет принял имя Тензин Тхубтен, то есть «Защитник Дхармы, следующий путем Будды». В то время Тибет начал открываться Западу, наметилось развитие, отвечавшее чаяниям моей семьи. В 1940 году, когда мне было десять, родители вернули меня в Лхасу, чтобы я присутствовал на церемонии возведения на престол четырнадцатого далай-ламы — ныне указующего нам путь Тензина Гьяцо, в честь которого я избрал себе имя. А потом меня послали учиться, как было заведено в знатных семьях Тибета, в английскую школу в Дарджилинг.
— Вы учились в английской школе?
Бодхисаттва подтвердил кивком головы.
— В течение многих лет, мой друг.
— Вот откуда у вас такой прекрасный… э-э-э… британский английский язык. Там, в этой школе, вам все казалось, наверное, непривычным…
— Да, — подтвердил Тензин. — И дисциплина, построенная на иных принципах, и обычаи. Но главное отличие я обнаружил в методологии, понял, что к изучению проблем мы подходим с совершенно разных позиций, между которыми пролегает целая вселенная. Вы, западники, предпочитаете раскладывать все, любую проблему, на более мелкие составные части и анализировать каждую по отдельности, в изолированном виде. У этого метода есть свои преимущества, но наряду с ними и серьезный недостаток: он ведет к представлению о фрагментарном характере действительности. Это открытие я сделал в Дарджилинге, учась у западных преподавателей. У вас каждый предмет сам по себе: математика — это одно, химия — другое, физика — третье, английский язык — четвертое, физкультура — пятое, философия — шестое, ботаника — седьмое и так далее. Это проистекает из вашей привычки представлять все вещи порознь. — Он покачал головой. — Но это иллюзия. Природа вещей обусловлена шуньятой — великой пустотой и заключена в Дхармакайе — сущностном теле. Дхармакайя есть во всем материальном, что существует в мироздании, и в человеческом разуме отражается в виде бодхи — просветленного мудрого знания. «Аватамсака-сутра», основополагающий текст буддизма Махаяны, зиждется на представлении о том, что Дхармакайя находится во всем. Все предметы и события взаимосвязаны, сплетены между собой множеством незримых нитей. И даже более того: все предметы и все события суть проявление единого целого. — Последовала короткая пауза. — Все без исключения.
— Вы оказались тогда в совершенно другом мире.
— В абсолютно ином, — согласился бодхисаттва. — Из мира, который представляет все в единстве, попал в мир, который делит все на фрагменты. То, как мыслят на Западе, стало для меня откровением. И если раньше, находясь за пределами Тибета, я горевал, то теперь постигал новый для себя способ мышления. И особенно преуспел в двух дисциплинах — математике и физике. Я стал лучшим учеником английской школы, первым среди ее и британских, и индийских питомцев.
— Как долго вы оставались в Дарджилинге?
— До семнадцати лет. Я вернулся в Лхасу в 1947 году, том самом, когда британцы ушли из Индии. К тому времени я привык носить европейский костюм с галстуком, и мне стоило огромных трудов снова приспособиться к жизни в Тибете. То, что раньше казалось мне таким же уютным, как материнское чрево, теперь представлялось отсталым, ничтожным, провинциальным. Единственное, что как и прежде вызывало во мне восхищение, это мистика буддизма, ощущение интеллектуальной левитации, свободное парение духа в поисках истины. — Бодхисаттва устроился поудобнее на громадной подушке. — Через два года после моего возвращения на родину в Китае произошло событие, которое глубоко сказалось на наших жизнях. В Пекине к власти пришли коммунисты. Тибетское правительство изгнало из страны всех китайцев, но мои родители, будучи людьми хорошо осведомленными и знающими, понимали, что замышляет в отношении Тибета Мао Цзэдун, и потому решили снова отправить меня в Индию. Однако Индия уже не была прежней, а благодаря своим бывшим учителям из Дарджилинга, которые хорошо знали мои физико-математические способности, я получил рекомендацию для стажировки в Колумбийском университете в Нью-Йорке.
— Значит, из Лхасы вы переехали в Нью-Йорк?
— Представьте себе, — улыбнулся Тензин, — из Запретного города попал в «Большое яблоко», из Поталы перенесся на Эмпайр стейт билдинг. — Вспоминая о своих ощущениях, он засмеялся. — Это было настоящее потрясение. Вчера я ходил по Баркхору, а сегодня уже прогуливался на Таймс-сквер.
— Как вам понравилось в Колумбийском университете?
— Я там пробыл недолго, около полугода. Один из моих тамошних преподавателей был задействован в Манхэттенском проекте, к участию в осуществлении которого привлекли крупнейших физиков Запада. Эта программа имела военное назначение — создание первой атомной бомбы. Кстати, проект получил такое название, потому что его реализация началась именно в Колумбийском университете, расположенном в Манхэттене. Мой преподаватель, профессор физики, участвовал в этой программе. Познакомившись со мной лучше, он был настолько впечатлен моими способностями, что отрекомендовал меня своему учителю, Альберту Эйнштейну. — Тензин произнес это имя нарочито медленно, зная, что оно никого не оставляет равнодушным. — Эйнштейн работал тогда в Институте перспективных исследований в Принстоне и увлекался некоторыми аспектами восточной культуры, в частности конфуцианством. Шел 1950 год, и в Тибете происходили очень бурные события. Уже в январе Пекин объявил о намерениях освободить нашу страну и ввел в Тибет войска, которые заняли территорию Кхама и продвинулись до реки Янцзы. Это было начало конца нашей независимости. Симпатизируя делу тибетцев, Эйнштейн принял меня с распростертыми объятиями. Я был очень юн, конечно, мне едва исполнилось двадцать, и мой новый учитель решил объединить меня с другим молодым стажером, всего на год старше меня, чтобы мы совместно вели общую работу. — Брови бодхисаттвы приподнялись: — Полагаю, вы поняли, кого я имею в виду. Мы с Аугушту сразу прониклись взаимным доверием. Помня из истории, что первыми европейцами в Тибете были португальские монахи-иезуиты, я и прозвал его «иезуитом». — Старец рассмеялся с непосредственностью ребенка: — Надо было видеть при этом его лицо! Как кипятился! И в отместку придумал мне прозвище «лысый монах», но меня это нисколько не задевало, поскольку в Ронгбуке я действительно был монахом, понимаете?