Ночь опустилась на лагерь, как мокрое, холодное одеяло. Дождь, наконец, перестал, но с реки потянуло промозглым туманом, который пробирал до самых костей. Лагерь не спал, он гудел, как растревоженный улей. Ржание лошадей, ругань солдат, стук топоров, люди пытались хоть как-то обустроиться в этой грязевой ванне. Я сидел у небольшого костра, который развели мои «Ястребы», и пытался привести в порядок карту. Отсыревший пергамент коробился, чернила расплывались. Всё шло не так.
Я поднял голову и увидел её. Элизабет подошла бесшумно, её силуэт в простом походном плаще чётко вырисовывался на фоне огня. Она не выглядела как принцесса или жена Верховного Магистра. Она выглядела как обычный солдат, уставший, замёрзший, но не сломленный.
Села напротив, протянув мне металлическую флягу. Я отвинтил крышку, сделал большой глоток. Терпкое, кисловатое вино разлилось по телу долгожданным теплом. Этот простой жест сказал больше, чем любые слова поддержки. Мы были в этом вместе до самого конца.
— Как ты? — её голос был тихим, почти шёпотом, но в нём не было жалости, только деловая забота.
— Как мокрая крыса в бочке с дёгтем, — честно ответил я, возвращая ей флягу. — Мы отстаём от графика на полтора дня. Если такими темпами пойдём, эльфы успеют не только занять перевал, но и отстроить крепость.
Она кивнула, глядя на пляшущие языки пламени.
— В столице тоже неспокойно. Лира прислала весточку со своим «лисом». Райхенбах и его шайка не сидят сложа руки. Они распускают слухи, что ты специально ведёшь армию на убой. Что твои «адские машины» развалятся по дороге. Что ты погубишь цвет армии, а потом откроешь ворота эльфам.
Я горько усмехнулся.
— В последнем они почти правы. Машины действительно могут развалиться, только вот если это случится, ворота эльфам откроют не мои приказы, а их трусость и глупость.
— Они не трусы, Михаил. Они боятся, — тихо поправила она. — Они боятся не эльфов. Они боятся тебя. Ты ломаешь их мир, их привычный уклад. Каждый твой успех, это ещё один гвоздь в крышку гроба их власти. И они молятся о твоём провале. Провал спишет всё: твою дерзость, твою власть, твои реформы. Он вернёт всё на круги своя.
Она посмотрела на меня, и в её глазах, отражавших пламя костра, я увидел холодную, трезвую оценку.
— Если ты проиграешь эту битву, они разорвут тебя на куски. И мой отец им не помешает. Он поставил на тебя всё, и если его ставка не сыграет, он утонет вместе с тобой.
— Я не проиграю, — сказал я, и это прозвучало не как бахвальство, а как констатация факта. Я развернул карту, ткнув пальцем в узкую горловину перевала. — Провал для меня, это не потеря титула или власти. Это вот эти люди, — я обвёл взглядом спящие фигуры солдат, — превратятся в покойников. А за ними всё герцогство, так что у меня просто нет опции «проиграть». Есть только «победить» или «сдохнуть, пытаясь». И второй вариант меня не устраивает.
Мы помолчали, наш разговор был не о чувствах, не о будущем нашего странного союза. Он был о выживании, о голой, неприкрытой правде этой войны. И это делало нас по-настоящему близкими. Ближе, чем любых влюблённых, шепчущих друг другу нежности под луной. Мы были двумя командирами, двумя заговорщиками, делящими одну на двоих ответственность за тысячи жизней.
— Тебе нужно отдохнуть, — сказала она, поднимаясь. — Завтра будет ещё хуже.
— Знаю, — кивнул я.
Она ушла так же тихо, как и появилась, растворившись в ночном тумане. А я остался сидеть у костра, глядя на карту и понимая, что война, которую я веду, идёт не только на севере. Вторая, не менее важная война, идёт у меня в тылу. И проиграть в ней так же смертельно, как и в битве за Глотку Грифона.
Через четыре дня ада мы, наконец, выползли к цели.
Слова «Глотка Грифона» на карте выглядели обманчиво просто. Узкий перевал, зажатый между двумя горными хребтами. Стратегически важная точка. На деле это оказалась широкая, на несколько километров, долина, плавно поднимающаяся к самому перевалу. Идеальное место для бойни.
Я стоял на последнем холме, глядя на это «поле боя», и чувствовал, как по спине ползёт холодный, липкий пот, не имеющий ничего общего с промозглой погодой. Долина была как на ладони, голая, без единого деревца, без единой складки местности, где можно было бы укрыться. Любая армия, вошедшая сюда, превращалась в идеальную мишень. Эльфам даже не нужно было целиться. Просто стреляй в эту живую массу, и ты не промахнёшься.