Я увидел это. Едва заметное, слабое движение её груди под проломленным нагрудником. Она дышала.
— Жива! — заорал я, и мой голос сорвался. — Ганс! Сюда! Немедленно!
Старый медик, который уже был рядом, оттолкнул меня и опустился на колени. Его узловатые, опытные пальцы забегали по её телу. Он осторожно разрезал ремни на её доспехе, прощупывал пульс на шее, приоткрывал веко, заглядывая в зрачок.
— Пульс слабый, — бормотал он себе под нос, работая быстро и сосредоточенно. — Дыхание поверхностное. Похоже, тяжёлое сотрясение. Левая нога… не страшно, починим. Ребра… как минимум три сломаны, одно, похоже, давит на лёгкое. Чёрт…
Он достал из своей сумки ампулу с какой-то мутной жидкостью и шприц.
— Обезболивающее, но её нужно срочно в лазарет. Прямо сейчас, но любое движение может её убить. Носилки!
Мои «Ястребы», которые до этого стояли, как истуканы, пришли в движение. Они развернули носилки, подстелили под них плащи.
— Осторожно, — командовал Ганс. — Я беру под голову. Выза плечи, следующие за ноги. На счёт три. Раз… два… три!
Мы подняли моё супругу, она была почти невесомой для нас. Я смотрел на безжизненное лицо, на кровь на её волосах, и победа, которую мы одержали, казалась мне самым страшным поражением в моей жизни. Я обрушил на врага гору. Я уничтожил их армию. Я переломил ход войны. Но я не смог защитить её.
— Она выживет? — спросил я Ганса, когда мы медленно, шаг за шагом, понесли её прочь из этого ада. Мой голос был едва слышен.
Старый медик посмотрел на меня своими выцветшими, уставшими глазами.
— Шансы есть, магистр. Она крепкая, воля к жизни у неё, как у волка. Но следующие несколько часов будут решающими. Всё в руках богов…
Он отвернулся, снова склонившись над ней, что-то проверяя. А я шёл рядом, глядя на её лицо, и понимал, что старик не прав. Всё было не в руках богов. Всё было в моих руках. Я заварил эту кашу. Я принёс в этот мир войну нового типа. И я заплатил за это её кровью.
Мы вышли из зоны самого страшного побоища. Вокруг уже суетились похоронные команды, собирая наших павших. Я увидел Урсулу, наша валькирия стояла, опёршись на свои топоры, вся в крови с ног до головы. На её теле было несколько свежих, глубоких ран, но она, казалось, их не замечала. Она смотрела на носилки, на которых мы несли Элизабет.
Урсула ничего не сказала, просто подошла и молча пошла рядом с нами. В её глазах, обычно горевших яростью, сейчас было что-то другое. Уважение. И… сочувствие. Она, как никто другой, понимала, что такое цена победы.
Глава 6
Ночь была длинной, как предсмертная агония. Я не спал ни минуты, просидев на камне у входа в шатёр Ганса, пока оттуда доносились приглушённые стоны, тихие команды старого лекаря и лязг инструментов. Каждый этот звук был пыткой, ввинчивался в мозг, и я ничего не мог сделать, только сидеть, слушать и смотреть, как на востоке медленно, неохотно бледнеет небо. Где-то там, в этом кровавом мареве, рождался новый день. День моей величайшей победы, который ощущался как самое страшное поражение. Утром, когда Ганс наконец вышел из шатра, бледный, как полотно, и, не глядя на меня, бросил короткое: «Стабильна. Будет жить», я не почувствовал облегчения. Одна проблема решена, впереди были тысячи других.
Военный совет собрали в моём командном шатре. Атмосфера в нём была густой, удушливой, как в склепе. Пахло немытыми телами, страхом, дешёвым вином, которым пытались заглушить этот страх, и той самой въевшейся в одежду гарью от погребальных костров. Выжившие генералы и аристократы сидели вокруг грубо сколоченного стола, и их лица под тусклым светом масляной лампы были похожи на посмертные маски. Генерал Штайнер, чудом выживший в мясорубке на склоне, весь стянутый окровавленными перевязками, чьё багровое лицо вояки стало землисто-серым, сидел, уставившись в одну точку, его руки мелко дрожали. Наш интендант, исхудавший за одну ночь, казалось, на десять лет, что-то лихорадочно царапал в своей амбарной книге, но я видел, что это просто бессмысленные каракули. Остальные, те немногие «благородные», кто выжил в рубке на склонах, сидели молча, с пустыми, выгоревшими глазами. Они все ждали одного. Одного-единственного слова от меня. Приказа к отступлению.
Они ждали, что я, удовлетворённый своей кровавой жатвой, поведу остатки армии назад, в тыл. Зализывать раны, хоронить мёртвых, перегруппировываться. Это было логично, правильно, единственно возможно с точки зрения любого нормального полководца. Отступить, сохранить то, что осталось, и готовиться к следующему удару. Их лица выражали нетерпеливое, почти болезненное ожидание.