Я подошёл к Брунгильде, которая с недовольным видом наблюдала за этим процессом.
— Что-то не так? — спросил я.
— Всё не так, — проворчала она, не отрывая взгляда от серой жижи, заполняющей опалубку. — Это какая-то похлёбка. Мы не строим, мы лепим куличики из грязи. Мой отец, увидев это, отрёкся бы от меня.
— Твой отец строил крепости, чтобы они стояли веками и радовали глаз, — ответил я, зачерпнув на палец немного серой массы и растерев её. — А я строю крепость, чтобы она выдержала удар тех тварей, которые до недавнего времени лежали вон там в завале и знатно воняли. Моим стенам не нужно быть красивыми, им нужно быть толстыми и прочными. Этот «куличик», когда застынет, станет монолитом. В твоей идеальной кладке всегда есть швы, слабые места, а здесь их не будет. Это будет просто кусок искусственной скалы. И попробуй-ка его разбей. Жаль, у нас нет лишнего металла для армирования, вот тогда это была бы полная феерия.
Она посмотрела на меня, потом на свои руки, испачканные этим «неправильным» раствором. В её глазах боролись вековые традиции её народа и холодная логика, которую она не могла не признавать.
— Ладно, — наконец сдалась она. — Уродливо, но, чёрт тебя дери, прочно. Угол наклона стены выдержан в сорок пять градусов. Большая часть снарядов, пущенных в стену, будут уходить в рикошет. Ты и это продумал?
— Я всё продумал, — кивнул я. — И про амбразуры, и про вентиляцию, и про то, как мы будем сюда затаскивать пулемёты.
Я смотрел, как серая масса медленно, но верно заполняет деревянную форму, поглощая камни, превращаясь в единое целое. И чувствовал странное, мрачное удовлетворение.
И где-то там, в грязи, по колено в цементном растворе, таскал вёдра молодой граф Райхенбах. Его дорогой камзол превратился в грязную тряпку, светлые кудри слиплись от пота и пыли, а на нежных руках уже проступали кровавые мозоли. Рядом с ним, не обращая на него никакого внимания, работал орк, чьи шрамы могли бы рассказать историю целой войны. И они делали одно и то же дело. И в этом была своя, особая, жестокая справедливость. Диктатура стройплощадки уравняла всех. Здесь не было ни благородных, ни простолюдинов. Здесь были только рабочие руки. И моя воля, которая двигала этими руками, превращая хаос в порядок.
Казалось, этот урок усвоили все. Даже самые спесивые дворянчики, после первого дня в каменоломнях, превратились из гордых павлинов в понурых, грязных волов. Они работали, медленно, неумело, проклиная всё на свете, но работали. Страх оказаться под орочьей плетью или, что ещё хуже, быть признанным «бесполезным», оказался сильнее вековой спеси.
Но в каждой бочке мёда найдётся своя ложка дёгтя. В моём случае, это был молодой граф Адальберт фон Райхенбах. Я заметил его издалека не потому, что он чем-то выделялся на фоне остальных, таких же грязных и измождённых «добровольцев». А потому, что он остановился. Просто замер посреди котлована, где его бригада таскала вёдра с бетоном. Лопата, которой он до этого с отвращением ковырял серую жижу, валялась у его ног. Он стоял, выпрямившись, и его фигура, даже в рваной, перепачканной одежде, была полна вызывающего, театрального благородства.
Работа вокруг него на мгновение замедлилась. Солдаты, тащившие вёдра, замедляли шаг, с любопытством косясь в его сторону. Орк-надсмотрщик, огромный, как шкаф, с одним глазом, затянутым бельмом, лениво повернул в его сторону свою уродливую башку. Он что-то прорычал на своём гортанном языке, видимо, призывая «белокожего» вернуться к работе. Райхенбах не обратил на него никакого внимания. Он ждал меня.
Я медленно пошёл к нему без спешки, уже зная, что сейчас произойдёт. Этот нарыв должен был прорваться. Слишком много ненависти и унижения скопилось в этом избалованном мальчишке. Ему нужно было взорваться, и он выбрал для этого самый неподходящий момент, для него, разумеется. Для меня же это был идеальный подарок, показательный процесс, о котором я мог только мечтать.
Когда подошёл, вокруг нас уже образовалось пустое пространство. Рабочие остановились, создав живое кольцо. Они смотрели то на меня, то на него, в их глазах было предвкушение. Они ждали развязки, чем закончится этот поединок между старым миром и новым.
— У тебя проблемы, граф? — спросил я спокойно, останавливаясь в паре шагов от него.
Он вздрогнул, но не отвёл взгляд. Его глаза горели лихорадочным, истеричным огнём. Он явно репетировал эту сцену у себя в голове всю ночь.
— У меня проблемы, барон, — ответил он, и его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — У меня проблема с тем, во что вы превратили армию герцога! В стадо рабов!