Нарезка канавок превратилась в ад. Двалин сжёг три резца и чуть не лишился пальцев. Но результат… Михаил, это нужно было видеть. С двух тысяч шагов разброс снарядов меньше, чем длина моей руки. Я сама стояла у прицела. Снаряд летит, как будто его ангелы на руках несут. Никакого кувыркания, он впивается в мишень точно туда, куда ты его направил.
Теперь плохие новости. Этого проклятого кокса, который ты велел делать из особого угля, нам нужно втрое больше. Печи жрут его, как не в себя. И снаряды. Ох уж эти твои вытянутые снаряды… Каждую болванку приходится доводить вручную, подгонять под калибр с точностью до волоска. Массовое производство в таких условиях будет стоить нам всех нервов и половины бороды Двалина. Но это возможно, так что прекращай слать мне дурацкие вопросы в каждой почтовой птице и лучше организуй караван с углём и сталью. И да, прихвати пару бочонков того тёмного пива из столицы. Здесь от местной браги уже зубы сводит.
p.s. Твой шрапнельный снаряд, это самое варварское и гениальное изобретение, которое я видела. Я влюблена! Мы сейчас ломаем голову над твоей «дистанционной трубкой». Идея с пороховым замедлителем работает, но нестабильно. Оин всё же пробует старые руны времени, которые наши предки использовали для часовых механизмов, возможно, получится. Но это уже совсем другая история. Не отвлекай меня. Б.'
Я дочитал и замер, глядя на пергамент. Потом перечитал ещё раз, медленно, впиваясь в каждое слово. И почувствовал, как по лицу расползается широкая, дурацкая ухмылка. Настоящая. Первая за этот проклятый месяц. Внутри что-то щёлкнуло, и с плеч, казалось, упал груз весом в тонну. Вся эта усталость, это бесконечное напряжение, это ощущение, что ты бьёшься головой о стену, всё это на мгновение исчезло.
Я вышел из шатра, сжимая в руке драгоценное письмо. Я стоял и улыбался закату, и это было лучшее мгновение за весь этот проклятый месяц. Тогда я ещё не знал, что лучшая новость за последние недели, всего через пару дней сменится самой худшей. И что гонец, который её принесёт, будет пахнуть не дорожной пылью, а кровью и безысходностью…
Эйфория — дрянь похуже дешёвого пойла. Она бьёт в голову, затуманивает разум, дарит ложное ощущение всемогущества, а потом, когда её действие заканчивается, оставляет после себя только головную боль и привкус дерьма во рту. Моя эйфория от письма Брунгильды продержалась ровно два дня. Два дня я ходил по стройке, и мне казалось, что я могу свернуть горы. Я с удвоенной энергией орал на десятников, вносил правки в чертежи, почти не спал, подгоняемый адреналином и предвкушением. «Длинный ворчун»… Я уже представлял, как батарея этих красавцев превращает в пыль любую крепость тёмных эльфов, как шрапнельные снаряды выкашивают их стройные ряды. Я почти поверил, что мы победим. Что я смогу переломить ход этой войны.
А на третий день с востока пришёл ветер.
Он был не похож на обычный горный ветер, холодный и чистый. Этот был другим. Тёплым, сухим, с едва уловимым, тошнотворным привкусом гари. Он принёс с собой мелкую, как пыль, сажу, которая скрипела на зубах и оседала тонким серым налётом на всём. Солдаты кашляли, тёрли глаза, жаловались на першение в горле. Я стоял на самом верху строящегося каземата, глядя на восток, и пытался понять. Там, за сотни лиг, раскинулись Красные Степи. Там не было лесов, которые могли бы так гореть. Только трава, которая вспыхивала и гасла за один день. Но этот запах… он не проходил. Он висел в воздухе сутками, как невидимое, зловонное покрывало.
Именно в тот день, когда запах гари стал особенно сильным, это и случилось.
Тревогу подняли на дальнем дозорном посту, на восточном склоне перевала. Пронзительный, прерывистый вой рога, сигнал «Враг!». Работа в лагере мгновенно замерла. Все, кто был на поверхности, побросали кирки и лопаты и бросились к оружию. За считаные минуты стрелки заняли позиции в недостроенных ДОТах и на склонах. Я, матерясь, скатился по осыпи с каземата и побежал к командному пункту, на ходу выкрикивая приказы.
— Урсула! Своих в резерв, к центральному проходу! Эрик, всех «Ястребов» на стены! Пулемётные расчёты к бою!
Я подбежал к телескопу, установленному на треноге, и навёл его на перевал. Долго ничего не мог разглядеть, только серую, унылую ленту дороги, вьющуюся между скал. А потом я их увидел.