Я обвёл взглядом моих новых офицеров, вчерашних аристократов.
— Второе. Вы, господа, — я посмотрел прямо в глаза Штайнеру, — учились воевать по-новому. Вы чертили схемы, решали задачки, ползали в грязи. Вы думаете, этого достаточно? Теория без практики мертва. Армия, которая ни разу не была в бою, это не армия, а сборище людей в одинаковой форме. Нам нужна кровь, нужен опыт. «Чёрный Клык» — наш идеальный учебный полигон. Экзамен, который мы все должны сдать.
И, наконец, я выпрямился и посмотрел на них всех, как на школьников.
— И третье. Самое простое. Эта земля, — я снова ткнул пальцем в карту, обводя территорию вокруг крепости, — по указу его светлости герцога, пожалована мне. Это моя земля. Моё баронство! И на моей земле сидит враг, он топчет мою траву, пьёт мою воду и убивает моих крестьян. Я иду забирать то, что принадлежит мне по праву. И я возьму с собой свою армию. Надеюсь, этот аргумент понятен вашему благородному разуму?
В каземате снова повисла тишина. Но теперь она была другой, тишина ошеломлённого, вынужденного согласия. Я разбил их аргументы один за другим, используя их же собственную логику, их страхи и предрассудки. Я не оставил им ни единой лазейки.
— Но… наши потери… — прошептал Штайнер, скорее по инерции, чем в надежде на что-то.
— Потери будут минимальными, — отрезал я. — Потому что мы не будем играть в рыцарские штурмы. Мы не будем лезть на стены под градом стрел. Мы сделаем то, чего они от нас не ждут. Мы устроим им показательную артиллерийскую порку. У меня есть новые игрушки, генерал. И мне не терпится их опробовать.
Я посмотрел на Урсулу. Она всё ещё была мрачна, но ярость в её глазах сменилась холодным, расчётливым блеском. Она поняла мой план. Быстрая, жестокая операция, которая станет репетицией перед главным походом. Она кивнула. Один короткий, резкий кивок. Этого было достаточно.
— Решение принято, — я свернул карту в тугой рулон. — Подготовка к походу начинается немедленно. Фон Клюге, мне нужен расчёт провизии и боеприпасов на неделю активных боевых действий для трёхтысячного корпуса. Через час на моём столе. Штайнер, вы отвечаете за формирование штурмовых колонн. Урсула, твои орки в авангарде и главная ударная сила. Остальные получите приказы в индивидуальном порядке. Все свободны.
Два дня форт гудел, как растревоженный улей. Но это был гул не хаоса, а слаженного механизма, который я с таким трудом отлаживал все эти месяцы. Кузницы, до этого работавшие на ремонт кирок и лопат, теперь круглосуточно изрыгали дым, подгоняя доспехи, затачивая клинки, клепая новые шипы для сапог. На складах, под личным, параноидальным надзором фон Клюге, шла лихорадочная комплектация. Он метался между мешками с сухарями, бочками с солониной и ящиками с болтами, его лицо выражало священный ужас рачительного хозяина, у которого отбирают последнее. Но приказ он выполнял с точностью робота, каждую цифру выверяя по три раза. Он боялся меня больше, чем голода.
А на третье утро, когда первый, робкий луч солнца пробился сквозь рваные облака и окрасил иней на бетонных стенах в розовый цвет, армия начала строиться. И это зрелище стоило всех бессонных ночей.
Это был не тот унылый, скрипучий караван, который несколько месяцев назад полз к Глотке Грифона, увязая в грязи и отчаянии. О нет, это было нечто иное. Армия нового века, моего века, рождённая в грязи и крови этого средневекового ада.
Я стоял на крыше командного бункера, и подо мной, в широкой долине, разворачивалась панорама моей власти. Больше не было пёстрых феодальных знамён, фамильных гербов и личных дружин, сбившихся в кучи вокруг своих лордов. Вместо этого чёткие, прямоугольные «коробки» батальонов, выстроенные с математической точностью. Над ними реял только два знамя — герцогский и мой личный: чёрное полотнище с изображением сжатого стального кулака, пробивающего каменную стену.
В авангарде, как тёмный, затаившийся вал, стояли орки. Их было не так много, всего два штурмовых батальона, лучшие из лучших, те, кто выжил в самых жестоких схватках. Они были одеты в новую броню, которую мы выковали по моим чертежам. Их старые, зазубренные топоры были заменены на новые, с длинными рукоятями и утяжелёнными навершиями, способными проломить и шлем, и череп под ним. Они стояли молча, не издав ни единого звука, но это молчание было страшнее любого боевого клича. В нём чувствовалась спрессованная, доведённая до предела ярость целого народа, жаждущего мести.