Но остальные продолжали нестись вперёд. Они были уже на середине поля, и их скорость была феноменальной.
— Вторая шеренга, огонь!
Ещё один залп, ещё несколько упавших. Но основной поток было уже не остановить. Они были слишком близко, и их ярость была слишком велика.
И в этот момент заговорили мои боги.
«Молоты Войны», развернувшиеся к воротам, дали залп. Пять снарядов, воя, как баньши, устремились не к самой кавалерии, а чуть выше и вперёд. И небо над ними снова расцвело уродливыми, чёрными цветами.
То, что произошло дальше, было уже не боем. Это было методичное, хладнокровное истребление. Стальной дождь обрушился на самую гущу атакующих. Магические щиты, которые ещё кое-как держали пули, против этого были бессильны. Тысячи свинцовых шариков, летящих сверху, просто прошивали их насквозь.
Рёв ящеров сменился визгом боли. Их чешуйчатая броня, способная выдержать удар меча, не спасала от сотен мелких, но смертоносных снарядов. Твари падали, спотыкались, сталкивались друг с другом, превращая стремительную атаку в кровавый, хаотичный клубок из тел, когтей и зубов. Всадники, которых не убило сразу, падали с сёдел, и их тут же затаптывали собственные, обезумевшие от боли животные.
Я слышал крики. Не яростные боевые кличи, а полные ужаса и боли вопли существ, которые впервые в жизни столкнулись с чем-то, что они не могли ни понять, ни победить. Они умирали, даже не видя своего врага, сражённые невидимой рукой, протянувшейся с небес.
— Красиво, — пророкотала Урсула, стоявшая неподалёку. Я не видел её лица, но в её голосе было мрачное, первобытное одобрение. — Много мяса.
Мои «Ястребы» тем временем перезарядились и дали ещё один залп, потом ещё. Они стреляли уже не по строю, а по отдельным, мечущимся целям. Спокойно, методично, как на учениях. Каждый выстрел находил свою жертву.
Отчаянная, красивая атака захлебнулась в крови, не пройдя и половины пути. Из всей этой чёрной лавины, вырвавшейся из ворот, до наших позиций не доскакал ни один. Лишь несколько десятков уцелевших, развернув своих израненных, обезумевших ящеров, в панике бросились обратно, к спасительным воротам. Но и там их ждал сюрприз. Артиллерия, сделав своё дело, уже перенесла огонь обратно на пролом в стене, возобновив свой огненный занавес.
Обратный путь был отрезан.
Я опустил рупор. Всё было кончено. Поле перед крепостью, до этого чистое, покрытое лишь тонким слоем снега, теперь было усеяно сотнями тёмных, неподвижных тел. Некоторые ещё дёргались в агонии, некоторые пытались ползти, оставляя за собой багровые следы. В морозном воздухе стоял густой запах крови, пороха и страха.
Урок был окончен. Тишина, наступившая после, была громче любых криков.
Даже осаждающие, высыпавшие из своего убогого лагеря, замерли. Их командиры, какие-то мелкие бароны и рыцари, стояли с открытыми ртами, их лица, до этого выражавшие лишь апатию и уныние, теперь были масками чистого, незамутнённого изумления. Я видел, как один из них, седобородый ветеран в помятой кирасе, медленно, почти неосознанно, перекрестился.
А в крепости… в крепости царил ад. Я снова поднял трубу, шрапнель перестала рваться над двором, но эффект от неё был долгоиграющим. Уцелевшие после вылазки всадники, которым удалось доскакать обратно до ворот, теперь метались по внутреннему двору, как куры в загоне, в который бросили лису. Путь вперёд, к нам, был усеян трупами их товарищей. Путь назад, в цитадель, был отрезан огненным валом. Они были заперты на небольшом пятачке, и с холма их было видно, как на ладони.
— Артиллерии, — сказал я, и мой голос в этой тишине прозвучал неестественно громко. Эссен, стоявший рядом, вздрогнул. — Сменить боеприпас. Фугасные. Цель внутренний двор. Подавить оставшихся. Беглый огонь.
Я не собирался давать им ни шанса. Ни на перегруппировку, ни на осознание. Милосердие на войне, это непозволительная роскошь, которая оплачивается кровью твоих собственных солдат.
«Молоты» снова заговорили. Фугасные снаряды рвались уже не в воздухе, а при контакте с землёй, с каменной кладкой двора. Каждый взрыв поднимал в небо фонтан из камней, земли и того, что ещё мгновение назад было эльфийским воином. Двор превратился в мясорубку.
— Командир… — Эссен сглотнул, его лицо было зеленее, чем орочья кожа. — Может… хватит? Они уже сломлены.