Внизу, во дворе, кипела работа. Мой приказ, брошенный в лицо спесивой аристократии, выполнялся. Под недвусмысленным надзором моих «Ястребов», которые даже не пытались скрыть своего злорадства, «благородные» лорды и их свита занимались тем, для чего, как оказалось, подходили лучше всего, таскали трупы.
Это было мелко, да, недостойно победителя и стратега. Но, чёрт возьми, это было справедливо. Они хотели «разделить тяготы победителей». Что ж, я дал им эту возможность, пусть начнут с азов.
Я отвернулся, картина была приятной, но у меня были дела поважнее. Не обращая внимания на суету, я поднялся по наспех расчищенным ступеням на уцелевший участок стены, туда, где ещё недавно стояли эльфийские маги. Отсюда открывался лучший вид. Не на кровавую баню во дворе, а на мир за пределами этой каменной коробки.
Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо на западе в болезненные, фиолетово-багровые тона. Там, за зубчатой грядой гор, лежали человеческие королевства. Цивилизованный мир, который сейчас, по донесениям моих шпионов, превращался в одно сплошное пепелище. Оттуда, с запада, должны были вернуться разведчики Лиры, которых я послал на свой страх и риск, ещё до того, как вся эта каша заварилась. Я ждал от них вестей, не понимая до конца, чего боюсь больше, их молчания или их доклада. Что там происходит на самом деле? Почему целые королевства, с их армиями, с их рыцарями и замками, пали за столь короткое время? Я не верил, что идиотизм, процветающий в герцогстве, живёт при каждом дворе монарха. Что это за новая тактика, которую применили эльфы? Я смотрел на заходящее солнце, и холодное, липкое предчувствие, как змея, шевелилось внутри. Там, на западе, зрел гнойник, который вот-вот должен был прорваться. И его содержимое могло утопить наше измождённое войной герцогство.
Я заставил себя отвернуться и посмотрел на восток. Там небо было другим, тёмным, свинцовым, тяжёлым. Оно нависало над степями, как могильная плита. Там не было красивого заката, там была ночь, которая наступила для целого народа.
В памяти снова всплыло лицо Урсулы. Серое, неподвижное, с запёкшейся кровью на губах. И её последний, отчаянный, самоубийственный рывок. Она не просто сражалась за себя. Она мстила за тех, кого резали прямо сейчас, пока я тут вёл свои тактические игры.
Мой триумф здесь, у стен «Чёрного Клыка», казался теперь мелким, незначительным. Пирровой победой.
Я был в ловушке собственной победы. Захваченная крепость, этот символ моей мощи, моего инженерного гения, стала моим якорем. Она приковала меня к этому месту, я не мог бросить её и уйти. Не мог оставить незащищённым этот фланг, этот стратегически важный узел. Но и сидеть здесь, пока на востоке вырезают моих главных союзников, а с запада ползёт неведомая чума, я тоже не мог.
Это было уравнение с тремя неизвестными, и каждое из них было смертельным.
Первое неизвестное политика. Моя победа напугала дворян до усрачки. Испуганная крыса самая опасная. Они будут грызть, кусать, интриговать. Они попытаются отнять у меня армию, мои пушки, мою власть. И если герцог дрогнет, если он пойдёт у них на поводу, всё закончится. Моя армия будет разобрана на запчасти, а меня самого, в лучшем случае, уберут куда-нибудь в почётную ссылку. А в худшем… В худшем, меня ждёт несчастный случай на охоте. Или кинжал в спину от «оскорблённого в лучших чувствах» аристократа. Я не мог сейчас бросить всё и идти разбираться в столицу. Но и игнорировать эту угрозу было самоубийством.
Второе неизвестное — орки. Урсула, лежащая на смертном одре, была живым укором. Её народ, моя лучшая ударная пехота, мой таран, истекал кровью в степях. Я дал ей слово, обещал помощь. И я не мог его нарушить, не только потому, что честь, пусть и в моём, инженерном понимании, для меня не пустой звук. А потому, что это было стратегически необходимо. Потерять орков означало потерять кулак моей армии. Мои «Ястребы» и артиллерия, это длинная рука. Но в ближнем бою, в яростной рубке, оркам не было равных. Без них любая моя победа будет стоить мне втрое дороже. Но я не мог сейчас сорвать армию и повести её в степи. Это именно то, чего ждали бы мои враги в столице. Это был бы открытый бунт, который они тут же использовали бы против меня.
И третье, самое страшное неизвестное. Запад. Что там? Почему оттуда не было никаких вестей, кроме слухов и невнятного бормотания перепуганных торговцев? Это молчание пугало больше, чем крики Урсулы. Это была тишина кладбища, и я чувствовал, что оттуда, с запада, ползёт нечто, по сравнению с чем даже геноцид орков может показаться мелкой неприятностью.