Я молчал, переваривая услышанное. Казалось бы, не в первый раз, но картина складывалась пренеприятная. Это был уже не просто саботаж отдельных аристократов. Это была организованная, мощная оппозиция, у которой были и деньги, и влияние, и, что самое опасное, красивая, убедительная для дураков идея.
— Они ждут моей ошибки, — повторил я её слова. — И они её получат. Рано или поздно.
— Они могут и помочь ей случиться, — добавила Элизабет. — Агенты Райхенбаха уже работают. Распространяют слухи. Что ты специально подставляешь под удар отряды «благородных». Что ты хочешь заменить всех людей на орков и зверолюдей. Что твои пушки питаются душами младенцев. Любая грязь, которая может прилипнуть. И она прилипает, Михаил. Она всегда прилипает.
Я подошёл к окну, оно выходило на внутренний плац, где сейчас мои солдаты, уставшие, грязные, но довольные, получали свою порцию горячей похлёбки и заслуженную чарку вина. Они смеялись, хлопали друг друга по плечу. Многие подходили к оркам, и все вместе пили за то, чтобы Урсула быстрее встала на ноги. Они верили в меня…
А там, в столице, в тёплых, уютных кабинетах, люди в шёлке и бархате уже плели паутину, в которую я должен был угодить.
— В этот раз больше не будет полумер — тихо сказал своей жене — твой отец должен это понимать. Я отвечу ударом на удар, только пленных не будет от слова совсем.
— Я понимаю, Михаил — устало ответила Элизабет — надеюсь, у меня выйдет донести это понимание до отца…
Дверь тихо закрылась, и я остался один. Один на один со своими демонами, со своими чертежами и со своей войной, которая внезапно разрослась, пустив метастазы в те сферы, где пушки были бессильны. Я подошёл к столу, механически сгрёб в сторону свитки с донесениями, расчищая место для самой главной, самой важной карты. Карты герцогства, моей головной боли. Моей единственной надежды. Я смотрел на неё, на хитросплетение дорог, рек и границ, и видел не территорию, а кровеносную систему, в которую впрыснули яд. И яд этот был не только в столице, он сочился отовсюду.
Прошла неделя, спустя нашего возвращения. Я даже успел сосредоточиться на работе, пытаясь использовать эти по полной.
В дверь робко постучали.
— Войдите, — бросил я, не отрываясь от карты.
В кабинет, стараясь ступать как можно тише, просочился барон фон Эссен. Мой адъютант, моя правая рука, мои глаза и уши там, где я не мог присутствовать лично. И, судя по его лицу, он принёс мне очередную порцию головной боли. Его обычно бледное, аристократическое лицо сейчас было почти зелёным, а в глазах плескался плохо скрываемый ужас.
— Командир… там… кхм… — он откашлялся, пытаясь придать голосу твёрдость. — Прибыл караван с запада, торговцы. Они… они в ужасном состоянии. Требуют аудиенции, говорят, дело не терпит отлагательств. Я пытался отправить их к интенданту, но они кричат, что говорить будут только с Железным бароном.
— Торговцы? — я удивлённо поднял бровь. — Они либо безумцы, либо отчаянные смельчаки.
— Скорее первое, командир, — тихо сказал Эссен. — Они выглядят так, будто видели самого дьявола. И, кажется, дьявол надрал им задницу.
— Веди их сюда, — вздохнул я, отодвигаясь от стола. — Если они прошли через Змеиный Зуб зимой, значит, их действительно что-то гнало.
Через несколько минут Эссен ввёл в мой кабинет троих. Слово «торговцы» подходило им так же, как слово «бабочка» подходило бы к моим «Молотам Войны». Это были обломки людей. Грязные, оборванные, их одежда превратилась в лохмотья. Лица, заросшие щетиной, были землистого цвета, а под глазами залегли глубокие, тёмные тени. Но страшнее всего были их глаза. Широко раскрытые, безумные, в них застыл такой первобытный, животный ужас, что мне на мгновение стало не по себе. Они дрожали, то ли от холода, то ли от пережитого, и от них несло потом, страхом и дешёвой брагой, которой они, очевидно, пытались этот страх заглушить.