Я стоял на недостроенной стене главного бастиона моего форта, чашка с горячей, горькой дрянью, которую гномы по недоразумению называли кофе, остывала в моих руках. Внизу, в долине, кипела работа. Тысячи людей, как муравьи, копошились в мёрзлой земле, продолжая возводить мой «Фильтр». Звук молотков, визг пил, гортанные крики орков, ворочающих валуны, всё это сливалось в единый, монотонный гул стройки века. Ещё вчера этот гул меня успокаивал. Он был воплощением порядка, системы, инженерной мысли, побеждающей хаос. Но сейчас, глядя на панические вспышки на горизонте, я понимал, что построил плотину, не зная, какой силы удар на неё надвигается.
— Командир! — голос Эссена за спиной был напряжённым, как струна. — Сигнал с западного поста!
— Я вижу, Эссен, — бросил я, не оборачиваясь. — Поднять по тревоге первый и второй батальоны «Ястребов». Пулемётные расчёты на позиции. Но огня не открывать ни при каких обстоятельствах. Пока я лично не отдам приказ.
Через полчаса они появились. И слово «они» было самым жалким, самым неточным определением того, что я увидел. Из- за дальнего перегиба местности, как будто прорвав невидимую плотину, хлынула река. Мутная, серо-бурая, медленная, вязкая река человеческого отчаяния.
Масштаб, вот что било под дых, вышибая воздух из лёгких. Это не был ручей, не поток. Это была река, шириной в несколько сотен метров, и у неё, казалось, не было ни начала, ни конца. Она просто текла, заполняя собой долину, и состояла она из десятков, может, сотен тысяч людей.
Мы смотрели на них с высоты наших стен, и даже мои закалённые, прошедшие через ад Глотки Грифона солдаты замерли, их молотки и лопаты выпали из рук. Стройка стихла, в наступившей тишине был слышен только один звук, низкий, многоголосый, непрекращающийся стон, который издавала эта река, звук массы человеческого горя. Шуршание тысяч ног по мёрзлой земле, сухой, надсадный кашель, плач детей, который тут же тонул в общем гуле, как капля в океане.
А потом ударил запах, я почувствовал его даже здесь, наверху, подхваченный ледяным ветром. Тяжёлый смрад немытых тел, грязных тряпок, застарелой мочи и болезни. И под всем этим, едва уловимая, приторно-сладкая нотка разложения. Он был почти осязаем, он лез в ноздри, в горло, вызывая тошноту.
Поднял подзорную трубу, руки слегка дрожали, и я сжал окуляры сильнее, злясь на эту непрошеную слабость. То, что увидел вблизи, было ещё страшнее. Река состояла из отдельных, крошечных трагедий. Вот женщина, молодая, красивая когда-то, теперь с серым, как пепел, лицом, она качает на руках свёрток. Вот старик, одетый в остатки когда-то богатой одежды, он спотыкается, падает на колени в грязь, пытается встать, но его просто обтекают, переступают через него, никто даже не смотрит в его сторону. Он остаётся лежать, и река течёт дальше, безразличная к его судьбе. Вот группа мужчин, бывших солдат, судя по кольчугам, в глазах не отчаяние, а волчья, голодная злоба. Они смотрят на наши стены, на наших сытых, одетых в форму солдат, и я вижу в их взгляде не просьбу о помощи, а зависть и ненависть.
— Боги… — прошептал Штайнер, вставший рядом со мной. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было похоже на маску ужаса. — Это… это не беженцы. Это ходячая чума. Командир, вы должны отдать приказ!
Я опустил трубу, мои ладони вспотели. Поток, который нёс в себе болезни, голод, бунт и смерть. Разум, холодный, расчётливый, кричал то же, что и Штайнер. Остановить. Не пускать. Отгородиться. Но что-то другое, что-то, что я считал давно похороненным под обломками двух войн и сотен инженерных расчётов, сжимало горло. Ведь именно на это рассчитывали тёмные, прекрасный гамбит, любой финал которого для них это победа. Станем затворниками, вся эта толпа умрёт от голода и болезней. Попробуем выбирать, будет бунт и закономерный расстрел, в глазах всех наших соседей, кто ещё жив, мы станем мясниками, такими же как тёмные, можно забыть даже о призрачном шансе на союз.
Мои солдаты молчали. Они смотрели на эту реку, и я видел в их глазах не презрение, не злобу. Я видел в них страх и жалость. Странную, жгучую смесь двух этих чувств. Они видели в них своих матерей, своих детей, самих себя. Видели то, во что они сами могли превратиться, если бы у них не было моих пушек.