Началась сортировка, мои солдаты, как бездушные автоматы, отделяли от толпы группы по сто человек и гнали их дальше, в «Жёлтую зону». Там их уже ждали следующие команды.
— Мужчины налево! Женщины и дети направо! Живее, живее, не задерживаем!
Плач, крики, мольбы. Семьи, которые прошли вместе через ад, теперь разлучали. Мужья пытались остаться с жёнами, матери не хотели отпускать сыновей-подростков. Мои солдаты действовали жёстко, но без лишней жестокости. Уговоры, толчки, иногда короткий удар прикладом для особо непонятливых.
— Это бесчеловечно, командир, — прошептал Эссен, глядя на эту сцену.
— Это необходимо, барон, — тихо ответил ему. — Смешанная, паникующая толпа неуправляема.
После разделения начинался самый унизительный этап, полный досмотр. Палатки, где работали мои поисковые группы, стояли в отдалении. Туда заводили по десять человек.
— Раздеваться! Всё до нитки! Одежду в одну кучу, личные вещи в другую!
Я специально поставил на этот этап самых чёрствых, самых циничных ветеранов и нескольких неко, чьё чутьё на магию было незаменимо. Они не смотрели на людей, они смотрели на вещи. Прощупывали каждый шов, проверяли каждую пряжку, каждый амулет. Любой подозрительный предмет тут же летел в специальный ящик, который потом сожгут.
Я видел, как молодая девушка, краснея и плача от стыда, снимает с себя последнее, убогое платье под безразличным взглядом солдата. Видел, как у старика отбирают медальон с портретом его, видимо, покойной жены, потому что он показался подозрительным. Каждое такое действие было маленькой смертью, убийством последнего, что у них оставалось, их достоинства.
Но это работало, за первые несколько часов мои «чистильщики» нашли два десятка зачарованных предметов. В основном, дешёвые амулеты удачи. Но попалось и три артефакта для маскировки. Простенькие, способные лишь слегка изменить черты лица, но для шпиона в толпе, более чем достаточно. Я приказал выставить их на всеобщее обозрение у входа в зону досмотра, как наглядное пособие, почему мы это делаем. Ропот недовольства сразу поутих.
После досмотра медицинский осмотр. Врачи, которых я собрал со всего гарнизона, работали на износ. Они осматривали людей бегло, но внимательно. Язык, кожа, глаза. Любой признак болезни, и человека тут же подхватывали санитары и тащили в карантинный сектор. Это была самая страшная зона, обнесённая двойным рядом колючей проволоки. Все понимали, что это билет в один конец.
И только потом, пройдя все эти круги ада, измождённые, униженные, голые в прямом и переносном смысле, они попадали в «Зелёную зону». Здесь им выдавали одинаковую серую робу из грубой мешковины, миску горячей, жидкой похлёбки и указывали место в огромной палатке, матерей с маленькими детьми селили в бараки.
Я стоял на вышке и смотрел, как работает мой конвейер. Вход — ревущая, хаотичная река отчаяния. Выход — аккуратные, упорядоченные ручейки серой, безликой массы. Система работала, я чувствовал себя одновременно и гением, и чудовищем. Спасал их от голодной смерти, но отнимал у них всё, что делало их людьми. И я не знал, что страшнее.
К вечеру, когда первые несколько тысяч были «обработаны», ко мне подошёл фон Клюге. Его лицо было цвета его же похлёбки.
— Командир, — прохрипел он, протягивая мне свои расчёты. — Если они будут прибывать с такой же скоростью, наши запасы зерна кончатся через четыре дня. Неделю, если мы урежем паёк для гарнизона. Это катастрофа.
Я взял у него бумаги, даже не взглянув на цифры.
— Это не катастрофа, интендант, это стимул. Стимул работать быстрее, завтра же начинаем вторую фазу. Рекрутинг. Пора превращать эти голодные рты в штыки и молоты.
Я посмотрел на запад, река не иссякала. Она всё текла и текла, и в наступающих сумерках казалась чёрной, как смола. И я понимал, что мой «Фильтр» должен работать гораздо быстрее. Иначе эта река просто снесёт мою плотину вместе со мной и всем моим миром.
Контроль, это слово стало моей мантрой, моей молитвой. Я повторял его про себя, глядя на серые, упорядоченные ряды бараков, на размеренные очереди за жидкой похлёбкой, на патрули, мерно шагающие вдоль периметра. Мой конвейер по переработке человеческого горя функционировал почти без сбоев. Но я, как инженер, знал одну простую истину: любая система имеет предел прочности. И рано или поздно нагрузка на неё превысит расчётную.
Это случилось на третий день ледяного ветра, который пронизывал до костей сквозь тонкую ткань выданной робы. Третий день однообразной, безвкусной баланды, которая лишь притупляла, но не утоляла голод. Третий день унизительных проверок, разлук и давящей, безнадёжной тоски. Напряжение в лагере росло, оно было почти физически ощутимым, как статическое электричество перед грозой. Нужна была лишь искра.